Глава 5. Олег

Вот и она. Девочка по цене «Феррари». Что ж, стоящее вложение. И доставка такая быстрая. Ильдар славно отработал свои «тридцать серебряников».

Ее розовое, почти кукольное платье хоть и обнажает только стройные ножки, позволяет понять, что под этой тряпкой скрывается ладная фигурка. С трудом удерживаюсь от того, чтобы не сорвать его прямо сейчас. А еще так и тянет выдернуть заколки из волос, чтобы русая грива рассыпалась по плечам и прибавила ее образу еще больше волнующей невинности.

Склонила голову набок и не смотрит на меня, будто я чудовище какое. Впрочем, девочка, наверное, наслышана о всех моих «подвигах». Хотя сложно поверить в то, что Асечка, которая строит из себя ангелочка, не понимает, что мой суровый нрав в койке может стать еще каким плюсом.

Протягиваю руку и дергаю за витиеватый узел, собранный на затылке. Об пол звонко бьются металлические шпильки, а волнистые волосы распадаются по плечам и спине плащом, который спускается ниже талии.

Зарываю в волосы пальцы и обхватываю ее затылок, уложив его в ладонь. Меня окутывает ее запах, нежный, почти мыльный. Такой молочный и будоражащий, что сводит с ума и будит во мне худшее.

Прячется от меня в невидимой скорлупе. Это злит и заводит. Кровь в венах превращается в высокооктановый бензин. Теперь достаточно искры, чтобы я полыхнул.

— Ну же, посмотри на меня, — требую я.

Не получив никакой реакции, хватаю девчонку за точеные скулы, сжимаю их так, что чувствую твердость костей под пальцами, и заставляю посмотреть на себя.

Ее глаза. Там буря.

Это такая тонкая забава следить за тем, как меняются их цвет и выражение. Когда Ася смеется, чудные глаза жемчужно-серые, светлые как у инопланетянки. Они же становятся цвета грифеля простого карандаша, когда боится. А сейчас это темные грозовые тучи. Так их перекрасила ненависть.

— Я тебя ненавижу, — цедит сквозь сжатые зубы.

Пытается вывернуться из рук. Эти робкие трепыхания возбуждают. Она первая за много лет, кто вздумала сопротивляться. Молодая, глупая, искренняя в своей робкой агрессии.

— Вот как? — усмехаюсь в чуть приоткрытые губы, которые так и хочется смять поцелуем, и провожу кончиками пальцев по пылающей злым румянцем щеке. — Хочешь уйти?

Уйти я ей не дам. Это точно. Но от такого рода игр стояк просто каменный. Ничто другое так не заводит. Сейчас расскажу ей, каков расклад, и девчонка, проглотив всю ненависть, преподнесет мне себя на тарелочке, украшенной всеми возможными каемочками.

— Хочу! Пусти меня, — выкрикивает моя Асечка и делает бешеный рывок в сторону.

Впечатываю ее в стену и прижимаю сверху тяжестью собственного тела. Тряпки, которые создают между нами некий барьер, конечно, мешают насладиться ею в полной степени, но я все же различаю каждый упругий, трепещущий изгиб.

— Двери открыты, принцесса. Я отпущу тебя…вот только перед этим, расскажу, что станет с твоей семейкой, если ты сейчас уйдешь. Твоя мама пойдет мыть туалеты на вокзале, потому что, чтобы стать проституткой она уже старовата. Твоего братишку-аутиста вышибут из престижной частной школы, и он сгинет в каком-нибудь интернате для дебилов. А твоего дядюшку-мудака не возьмут даже на стройку разнорабочим. И в крахе твоей семейки, которая привыкла к роскоши, будешь виновата только ты.

— Ты можешь овладеть моим телом, — выкрикивает моя крошка со всей жгучей ненавистью, которая скоро трансформируется в страсть, — но не душой.

По щекам струятся слезы, которые так и хочется попробовать на вкус, слизнув кончиком языка.

Ее глазам так идет обрамление из мокрых слипшихся ресниц, с которых слезы смывают черную тушь. Я не фанат баб с потекшей краской, но Агнии эти грязные потеки на щеках прибавляют некого очарования.

— Хочешь, мы это проверим, деточка? — спрашиваю я, не в силах сдержать ухмылочку. Убираю руки и отступаю на несколько шагов, охладив накал страстей, что искрят между нами. — Пройдет совсем немного времени, и ты без меня жить не сможешь. Будешь бегать за мной и умолять не бросать.

— Никогда, — выкрикивает, задыхаясь судорожными всхлипами. — Никогда.

— Я сейчас открою тебе маленький секрет, принцесса, — смакую я момент, и чтобы сделать его еще вкуснее, закуриваю. — Твой любимый дядя продал тебя мне за кругленькую сумму. С потрохами. Он делец от бога.

— Ты все врешь, — ее истерика разгорается все ярче. — Он не мог. Я человек. Меня нельзя продать.

Наблюдаю, как отчаянно вздымается и опускается аппетитная грудь, которую так и хочется освободить из тканевого плена и приласкать. Нежно ртом. И грубо пальцами. Интересно, какого цвета у малышки Агнии соски? Держу пари, что там без сюрпризов: нежно-розовые, гораздо светлее платья, которое скрывает от меня ее прелести.

— Думаешь, вру? — затягиваюсь и выпускаю дым прямо ей в лицо.

— Я тебе не верю, — обхватила голову руками и трясется как аутистка.

Ишь ты, какая принципиальная. Ненависть ее заводит, а вот за отвращение Асенька еще получит свое. Пройдет совсем немного времени, и станет облизывать меня как миленькая.

— Сейчас я тебе докажу, — обещаю не без толики садистического удовольствия.

Вытаскиваю из кармана телефон, набираю номер Ильдара и ставлю на громкую связь. Ася сникает с каждым новым угасшим гудком. Понимает, что я не блефую. Мне это не надо. Я предельно честен во всем, и особенно в своих желаниях.

— Да, — раздается подрагивающий голос этого паскудника, который продал племяшку как племенную корову и глазом не моргнул.

— Ильдар, я хочу, чтобы ты рассказал Агнии о деталях нашей сделки, — бросаю я и затягиваюсь почти догоревшей до фильтра сигаретой.

Мы с ним ни о чем не договаривались, так что сейчас будет экспромт.

— Асечка, — вздыхает и берет театральную паузу, а голос такой виноватый, будто его под пытками заставили ее сюда привезти, — слушайся Олега, он станет тебе достойным мужем.

«Мужем? — усмехаюсь я про себя. — Да ты, Ильдар, еще тот сказочный мудак. Женой она мне точно не станет. Хотя, до всех выкрутасов твоей семейки и самой Агнии имела все шансы».

— Что ты такое несешь? Каким еще мужем? — лепечет моя крошка, врубившись наконец, что я не соврал и главный злодей тут ее любимый дядюшка. — Ты, правда, меня продал?

— Ася, прости, — выдает Ильдар скороговоркой и бросает трубку.

Сыкло. Дел с ним иметь больше не буду.

— Довольна разговором с дядей? — не удерживаюсь от капельки злорадства.

Плюхается на пол, словно ноги вдруг превратились в вареные макаронины, обнимает коленки руками и начинает рыдать в голос, как малый ребенок. Тушу окурок в пепельнице из черепашьего панциря, сажусь рядом и обволакиваю вздрагивающие плечики рукой.

— Ничего, Ася, не бойся. Я-то уж точно о тебе позабочусь. Правда, у меня специфические предпочтения в сексе. Но ты привыкнешь. Наверное.

— Пожалуйста, не надо, — вновь принимается бормотать она.

Вскидывает раскрытые на пол-лица глазища и смотрит на меня как на самого настоящего монстра. Пухлые, покрытые сухими корочками губы дрожат, а рука-веточка изо всех сил упирается мне в грудь.

Выпутывается из объятий и отползает от меня. Подол ее платья противно скрипит о мраморный пол. Прижимается к стене и продолжает шептать что-то неразличимое.

Ну все, хватит строить из себя целку-невидимку. Пора уже получить то, за что я заплатил, здесь и сейчас. Мнет в пальцах край платья, пытаясь прикрыть им бедра, которые уже сверкнули всей своей упругой красотой. Пока она отползала к стене, я даже трусики успел разглядеть.

Встаю на колени, хватаю ее за щиколотку и дергаю на себя. Пронзительно взвизгнув, опрокидывается на спину, но тут же пытается встать. Это ей не удается, потому что мокрые ладошки скользят по гладкому полу.

— Куда собралась? — рычу я, нависнув над ней и прижав локти к поверхности.

Оседлываю подергивающееся тело и зажимаю дрожащие бедра коленями. Хватаю платье за ворот и раздираю ткань в клочки, наконец обнажив ее. Ну почти обнажив, потому что зазывную атласную грудь все еще скрывает лифчик. Застежка сзади, а потому я просто выдираю с корнем перемычку между чашечками. И вот оно мое сокровище: пока еще бледные бусинки сосков. Кожа на груди такая светлая, что я могу разглядеть нежные лиловые венки, вид которых возбуждает. Все-таки привычная бледность украшает ее куда больше, чем загар.

Склоняюсь над ней, затягиваюсь ароматом разгорячённого, влажного тела и обхватываю губами призывно торчащий сосок. Всасываю его в рот и чуть покусываю.

— Не надо, прошу тебя, — продолжает гнусаво мямлить Асечка и молотит меня кулачками по спине.

На момент в горячечном мозгу вспыхивает мысль, что сейчас я точно перехожу границы дозволенного. Отгоняю их от себя. Девчонка просто играет со мной. Набивает себе цену. Все это показное. Можно подумать, голого мужика в жизни не видела, и не знает ничего про пестики с тычинками.

— Строптивая моя малышка, — проговариваю осипшим от предвкушения острого удовольствия голосом. — Сейчас усмирю тебя, и станет хорошо.

Рваным движением растягиваю петлю галстука, сдергиваю его через голову и свободной рукой ловлю ее запястья. Сжимаю их и крепко связываю тканевым полотном в два оборота. Смотрит на меня полными ужаса глазами, а изо рта вырывается что-то типа гортанного рыка. Словно зверек себя ведет. Ничего, сейчас я преподам девчонке урок, как надо вести себя под мужиком.

Вздергиваю крупно дрожащие руки над головой и придавливаю ее к полу, игнорируя крики и гнусавые, слезные мольбы. Вновь склоняюсь над ней, убираю с шеи прилипшие, влажные пряди волос и обсыпаю кожу поцелуями, ощущая на губах ее соленый, пикантный вкус.

Провожу пальцами между грудей, скольжу подушечками по плоскому животу, достигаю трусиков и рывком стаскиваю их до колен.

Раздвигаю половинки гладкого персика и глажу кончиком пальца напряженный клитор. Наращиваю интенсивность и нажим, чтобы девочка скорее потекла и было проще протиснуться в ее узкую, горячую щелочку, где, я уверен, побывало не больше пары членов.

Расстёгиваю брючный ремень и молнию на ширинке и высвобождаю твердый, отяжелевший член. Увидев мой размерчик, начинает извиваться и отбиваться еще активнее.

Молча раздвигаю бедра коленом и принимаюсь водить по мокрым губкам головкой, кайфуя от того, как по чувствительной плоти разносится ее вязкая смазка.

— У меня этого еще не было, — доносится до меня из-за пелены, сплетенной из ее всхлипов и моего сбитого дыхания.

— Не смей врать мне, Агния, — предупреждаю я, предвкушая, как за подобные манипуляции накажу ее очень грубым проникновением.

— Не вру, — заикаясь, лепечет она, не прекращая ныть как на похоронах.

Зависаю над ней, сбитый с толку этой новостью, пока Агния тихо лежит подо мной с раздвинутыми ногами. Чувствую себя полным идиотом. Я же уже ласкал ее в ресторане…Хотя, возможно, был так увлечен, что не почувствовал. Или палец затолкал недостаточно глубоко.

Что ж, сейчас проведем тест на честность. Раздвигаю губки, на которых смазка уже застыла пленочкой, похожей на сырой яичный белок, и ввожу в очень узкое, обволакивающее пространство палец до основания. Упираюсь в преграду, встретить которую, честно говоря, не ожидал.

Вскрикнула, дернулась так, словно внутри оказался совсем не палец. Пытается сдвинуть ноги, но это дохлый номер.

Мне ничего не стоит сделать Асю женщиной здесь и сейчас. И в то же время что-то стопорит. Словно ведром холодной воды окатили. Член поник и желание словно в землю ушло.

Слезаю с нее, но продолжаю магнититься на гипнотический взгляд широко распахнутых, мокрых глаз. Когда Ася рядом, со мной начинает происходить какая-то хрень. Меня не смущает и не радует, что ее «цветочек» еще не сорван. Я не планирую открывать по этому поводу шампанское и засыпать кровать розовыми лепестками. Но я все же не насильник.

Для меня нормально брать женщин жесткого и грубо, но Асе я решаю дать время подготовиться к первому разу. Не знаю. Или мне просто самому нужно перезагрузиться, чтобы воспринимать ее как обычную бабу, а не как херову заплаканную мученицу.

Да и обещал я Агнии, что она станет бегать за мной, не просто так. Сейчас прикормлю, приучу к себе и начнет пускать слюнки, облизывать меня и ревновать. Но для этого введение в мир секса должно быть более волнующим.

— Иди к себе, — проговариваю я и развязываю галстук, освободив затекшие запястья, на которых горит широкая красная полоса.

Приподнимается на локтях и продолжает выедать мне душу своими глазками бедной овечки.

— Пошла к себе, я сказал! — реву я, чувствуя, что вскипаю.

Поднимается, пытаясь прикрыться остатками разорванной одежды, и несется к лестнице. Спотыкаясь о ступени, поднимается на второй этаж и вскоре теряется из виду.

— Блядство, — вырывается у меня.

Плюхаюсь на спину на нагретое нашими телами место, где только что боролся с ней.

* * *

Разбитость как с бодуна, хотя вчера не выпил и капли. Все она виновата. Никак не идет из башки. В ушах стоит жалобное нытье, а перед глазами — заплаканное лицо. Если бы вчера оттрахал Асечку с полной отдачей, успокоился бы. А сейчас злой как черт и не только из-за нереализованного стояка. Раздраконила меня ее невинность. Словно еще раз обозначила жирной красной чертой мою недостойность.

Я уже давно не мальчишка без пушка на подбородке и яйцах, и бессонные ночи без бабы, зажатой между моим телом и матрасом, — это нонсенс. Если сейчас не сброшу напряжение и ярость, Асечке не поздоровится. Тщательно обматываю кисти боксерским бинтом, чтобы после тренировки от костяшек осталось хоть что-то, кроме кровавого фарша.

Медленно обхожу кругом здоровый боксёрский мешок, который подвешен мощными цепями к креплению на потолке. Встаю в стойку и замираю на миг. Пытаюсь понять, на кого я вообще злюсь. На нее, потому что так яростно выказывает свое фи? Херова ванильная принцесса. Избалованная мажорка, не знающая жизни. Или, может, на себя из-за непонятно откуда взявшейся мягкотелости? Должен был намотать ее длиннющие волосы на кулак, развернуть к себе попкой и жестко трахнуть, забив на наличие несущественной преграды. А я дал задний ход.

Стискиваю зубы так сильно, что они начинают скрипеть, и сжимаю кулаки до боли. Отвожу назад левый локоть и выстреливаю в мешок, который разбивается совсем не так приятно, как человеческое тело. Альтернативы сейчас нет. Молочу невидимого соперника до жара во всем теле и сбившегося дыхания.

Мышцы забиты, а руки уже просто не ворочаются, но я продолжаю рваться вперед. Сердце долбится в грудную клетку, грозя пробить ее, но я превозмогаю себя. Лупцую мешок, пока без сил не падаю на колени.

Мое природное упрямство не позволяет надолго оставаться в положении поверженного. Вскакиваю на ноги, к которым словно привязали мешки с песком, и иду в душевую.

Встаю под огненные струи и понимаю, что безумная тренировка, выпившая все силы, не уняла бешеного желания овладеть Агнией. Именно так. Хочу не просто трахнуть кого-то, а вторгнуться в её никем не тронутое тело. Хочу настолько сильно, что аж трясет от ледяного озноба, и горячая вода не помогает.

Моя звериная натура всегда играла мне на руку: помогала в жизни и бизнесе. Теперь же я удерживаю ее, словно огромного бурого медведя. Ведь если он вырвется на свободу, то даже кровавой пыли от капризной принцессы не оставит.

И все же не собираюсь спускать на тормозах ее вчерашнее поведение. Пусть малышка Агния научится уважать своего мужчину здесь и сейчас. Любому другому я бы за такое пренебрежительное отношение голову оторвал. Ее же ждет другое наказание.

Выхожу из душевой, провожу руками по волосам, зализывая их мокрые назад, и повязываю вокруг бедер полотенце. Шлепая босыми ногами, иду по коридору. С меня струйками стекает вода, но мне на это плевать, как и на отсутствие одежды. Пусть привыкает. Скоро мое голое тело перестанет ее шокировать.

Решительно дергаю ручку двери и понимаю, что моя принцесса забаррикадировалась. Нет, девочка, никакие двери тебя уже не уберегут, раз я решил тебя присвоить.

Долблю кулаком в полотно, портя облицовку, и дергаю ручку так мощно, что чуть не вырываю механизм с корнем.

— Агния, открой живо!

Я слышу в комнате шорохи, ее тихие, крадущиеся шаги. Сидит там как мышка, надеется, что поможет. Нет уж, дорогуша, не на того напала. В игрушки играть не собираюсь.

— Я считаю до трех, и, если ты не откроешь дверь, я ее высажу. Мне это ничего не стоит.

Тут я не вру. Я вообще никогда не вру. И мое плечо гораздо крепче дверного полотна. Да я бы и с бронированным люком справился, если бы тот скрывал мою хотелку.

— Раз, — произношу я громко. — Два, — уже буквально выкрикиваю.

Дверь распахивается, и я получаю удар под дых. Это не я ее смял, она — меня.

Фарфоровая куколка, еще более юная без взрослой штукатурки и приклеенных ресниц. Бледная с припухшими глазками, которые при виде меня распахнулись на пол-лица. Наблюдаю, как жемчужную нежность радужки заволакивает серыми чернилами. Под полотенцем становится тесно, а сердце срывается в бешеный галоп. Все мое тело бесится и, что еще хуже, то же самое происходит с моей психикой.

В ее лице сегодня ни кровинки, и эта нездоровая бледность прибавляет прелести и привлекательности. Длинные подрагивающие пальцы судорожно вцепляются в полы халата на груди. Делает все, чтобы я ни в коем случае не увидел вновь той самой голубоватой жилки, которая, я уверен, трепещет там, под тряпкой. Пусть остается скромной леди. Для других. А со мной я хочу, чтобы Агния научилась быть раскрепощенной шлюхой. Такой и станет, когда поймет, что в ее теле для меня не осталось никакой загадки.

Прослеживаю траекторию ее взгляда. Вот он прикован к моему лицу, и уже мажет по голому, влажному торсу, а мгновение спустя падает туда, где полотенце. Вспоминает, что хорошие девочки не пялятся на полуголых мужиков, и растерянный взгляд потрясающих серых, как лучшая сталь, глаз вновь сцепляется с моим.

— Олег, прошу тебя, не трогай меня, — вновь лепечет Агния и пятится вглубь комнаты.

Я вхожу и захлопываю за собой дверь. Она мягко ступает по пушистому ковру, ускользая от меня. А я стою на месте, снисходительно наблюдая за этими смешными попытками ретироваться. Если сейчас бросится в ванную и попытается схорониться там, настигну в один прыжок. Сам затащу ее внутрь, посажу на край умывальника и сделаю то, чего она так боится.

Но Агния натыкается поясницей на изножье кровати и застывает как зверек, загнанный в угол.

— Ты не поняла? — усмехаюсь я. — Ты моя. Я буду тебя трогать, сколько мне вздумается. Шесть лямов евро. Это твоя цена. Если тебе так нужно кого-то ненавидеть, то гораздо логичнее ненавидь любимого дядю Ильдара. Вчера он получил свои деньги, и теперь я могу обращаться с тобой, как мне вздумается. Но если ты будешь хорошей девочкой, Ася, я проявлю великодушие.

Медленно, шаг за шагом, превращаю расстояние между нами в ничто. И вновь меня коконом окутывает ее будоражащий аромат. Это точно никакая не парфюмерия, а она сама. Обхватываю ладонью обострившуюся скулу, чувствуя, как моя крошка вся дрожит и вибрирует.

— Не нужно мне твое великодушие, — выплевывает Агния мне в лицо очередную порцию презрения.

Я бы уже осатанел от одной только этой фразы, но, вспомнив о ее первом оргазме, который все еще вибрирует на кончиках пальцев, остываю. Все это страх и глупые принципы. Я снесу и то и другое. В этом даже есть некий кайф.

— Я готов поверить в то, что ты гордая и станешь мыть полы, если что…но подумай о своей любимой семейке. Дядя твой себя подстраховал и свалит в любой момент. И тогда о твоих маме и братишке некому будет позаботиться. А я могу. И о тебе позабочусь, и о них. Буду добрым и щедрым, пока ты моя хорошая девочка.

Окаменела в моих руках. Еле дышит и только глаза живые. Они средоточие гнева. Но мне нравится эта жаркая ненависть. Пусть даже кричит о ней, когда кончает. Я не против. Любовь ее мне ни к чему.

Упираю свой лоб в ее, горячий и чуть влажный. Ловлю теплое дыхание, которое вырывается из сведенной спазмом груди. В следующий момент ее трепещущие ладошки упираются в мою грудь. Пытается меня удержать, но это касание только раззадоривает. Что, блядь, со мной творится? Обычная баба, а почву из-под ног выбивает напрочь.

Хочется причинить ей боль, обидеть, разодрать и заставить кровоточить. И в то же время тянет на нежность, плавность и заботу. Агния — нечто непозволительное, и из-за нее возникают мысли о несвойственных мне поступках.

— Я не смогу тебя полюбить, — проговаривает осипшим голосом, и от искренности этого обещания кровь в жилах вскипает.

— И не надо, — шепчу я, прижав трепещущее тело к себе, чтобы она вновь почувствовала мое возбуждение. — Разрешаю ненавидеть. И запрещаю принадлежать кому-то другому.

— У них, правда, все будет хорошо? — спрашивает со звенящей в голосе надеждой.

— Они теперь зависят только от тебя. Сомну, если будешь плохо себя вести, — вдыхаю в ее приоткрытые губы. — Ты же не будешь, нет?

— Нет, — чуть слышно произносит она.

— Хорошо, — чеканю я и накрываю ее рот своими губами.

Агния славная девочка. Послушная. Следует данному обещанию. Обхватывает мою шею руками и раскрывает губки, позволяя мне проникнуть языком в атласный ротик.

Вжимаю ее поясницей в изножье кровати и, продолжая глубокий, развращающий поцелуй, мну в руках тяжелые капли ее грудей сквозь халат. Ничего не мешает завалить девчонку прямо сейчас, но я не хочу, чтобы она поняла, какую власть надо мной получила.

Обрубаю поцелуй и отрываюсь от нее просто титаническим усилием воли. Ася смотрит на меня с непониманием, стыдливо запахивая халат.

— Итак, Агния, это твой новый дом, — объясняю я правила игры. — Рафа будет отвозить тебя на учебу и привозить обратно. Я не хочу, чтобы моя женщина где-то болталась в свободное от учебы время.

— А как же мама? Как же мой дом? — спрашивает, задыхаясь от негодования, а по щеке скользит кристально чистая одинокая слеза.

— Это с моего разрешения. Будешь хорошо себя вести, сам отвезу повидаться с родственничками. А так, оставляю тебе это на откуп. Позвони и успокой родных. Скажи, что живешь у парня или подружки. Мне все равно, — равнодушно пожимаю плечами.

Я ни с кем не собираюсь ее делить. В свой институт пусть ездит, пока я на работе, а вот на семейку слишком много времени уходит.

— Но, — пытается возразить она.

Закрываю все еще мокрый от моей слюны рот ладонью и нажимаю пальцами другой руки на поясницу.

— Ты слишком быстро забыла наш уговор. Но я сегодня добрый. Повторюсь. Ты делаешь то, что я говорю, и не споришь. Иначе вы все не рады будете последствиям. Поняла?

Кивает как тряпичная кукла, которую трясут, а мне на руку тяжелыми каплями разогретого свинца падают ее слезы.

—Умница, — хвалю я и убираю ладонь.

Оставляю ее, с неохотой отпуская от себя вибрирующее тепло манящего тела. Так даже лучше. Не очередная влюбленная в меня дурочка. Это заводит.

Оставляю едва держащуюся на ногах Асечку наедине с собой и приятием своей новой роли, и иду к себе.

Сегодня решаю пренебречь офисным облачением и влезаю в футболку и джинсы. Напяливаю мотоботы и мотоциклетную куртку и спускаюсь в холл. Натыкаюсь на Рафу, который стоит у подножья лестницы и лениво листает газету, как всегда, чавкая жвачкой.

— Доброе утро, Олег Владимирович, — рапортует он по-армейски.

— Привет, привет, — бормочу себе под нос, отметив, что сегодня его берцы не начищены до блеска. — Ты теперь катаешь Агнию. Чтоб пас ее со всей ответственностью.

— А как же вы, Олег Владимирович? — Его левая бровь, перебитая глубоким шрамом, изгибается в изумлении. — Вы же хотели, чтобы я при вас был.

Надежный, исполнительный и молчаливый Рафа, и правда, хорош и как мой личный телохранитель, и как шеф охраны, но сейчас мне нужно, чтобы он выпасал Агнию. А я сам разберусь.

— Назначь мне парочку своих ребят потолковее, а сам при ней будь, — повторяю уже с нажимом.

— Будет сделано, — отзывается он без дальнейших расспросов, скатывая газету в плотный рулон. Комаров, что ли, от нее отгонять собрался?

— Катай ее в институт и обратно, — продолжаю давать ценные указания. — И докладывай, если соскочит с маршрута, и уж тем более, если мужики какие вокруг нее крутиться будут.

— Будет сделано, — отвечает Рафа привычным тоном, а на обычно безэмоциональной физиономии отражается какое-то странное, непривычное выражение.

Разворачиваюсь и выхожу во двор. Иду в гараж, где меня ждет десяток самых верных друзей. Сейчас расчехлю любимую красную бестию, оседлаю ее, как шикарную бабу, и поеду гоняться с горизонтом.