Глава 7. Агния/Олег

Агния

— Я… — вылетает из моего горящего огнем горла, и я замолкаю, захлебнувшись отчаянием.

Слезы и жалобные всхлипы превращаются в ничто, смешиваясь с водой и уносясь в канализацию. Мне хочется думать, что он не видит, какая я слабая и разбитая, но Цербер подмечает все.

— Ты хотела сказать «я тебя ненавижу», да? Не переживай, принцесса, я позволю тебе выпустить пар. Во всех смыслах. Такие, как ты, вечно ломаются больше всех, а сами потом стонут как последние шлюхи и просят еще.

От его мерзких слов, приравнивающих меня к падшим женщинам, дрожь становится настолько сильной, что Церберу приходится еще крепче прижать меня к себе. Его тело поглощает мои вибрации, но отнюдь не жгучую, струящуюся по венам ненависть. Как жаль.

Чувствую, как в ягодицу упирается твердая мужская плоть, и разум большой, толстой иглой пронзается осознанием того, что это точно произойдет сейчас. Меня с головой накрывает волной животного страха. Я готова умолять его прекратить. Знаю, что Цербер уже не разожмет хватку, но это единственное, что я могу.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Я не буду сопротивляться, но и умолять не стану. Церберу доставляют удовольствие мои мольбы и просьбы прекратить. Он не получит этой радости.

Застываю, стараясь унять дрожь, от которой зуб на зуб не попадает. Ухожу в себя. Нужно опуститься на самое дно души и переждать там. Представляю, что сейчас меня ощупывает Орландо Блум времен первых частей «Пиратов Карибского моря». Я хочу раствориться в своих розовых, девчачьих фантазиях. Хочу, чтобы они стали моей анестезией.

Он всасывает кожу на моей шее в рот, заставив меня вскрикнуть — я все еще здесь. С моих нервов будто сняли оболочку, и все его действия ощущаются ярко до болезненности.

Властные твердые пальцы прищипывают сосок и соскальзывают ниже. Гладят лобок, а потом начинают терзать нежную «жемчужинку», отодвинув кожицу и подставив чувствительное, как клубок нервов, местечко режущим струям.

— Я знаю, что тебе такое нравится, — хрипло шепчет у виска. — Сейчас потечешь, и будет не так больно.

В моей голове ватный вакуум, а душа словно онемела или впала в анабиоз. Сосредотачиваюсь на ощущениях внизу живота, которых все равно не могу избежать.

Я же представляла это с любимыми персонажами из книг и фильмов. Сейчас пусть это тоже будет фантазия.

Трипую где-то между сном и реальностью. Вся моя чувствительность схлопнулась до размеров крохотного местечка, которое он ласкает почти нежно, укрыв от грубых водяных струй.

Цербер дышит тяжело и поверхностно. Не дает мне даже минутной передышки. Внизу живота все сжимается, как тогда в ресторане. Я отчаянно зажмуриваюсь и представляю, что меня ласкает вода. Все равно, что прислонить к себе душевую насадку.

Чувствую, как он просовывает мне между ног вторую руку. Распахиваю глаза и смотрю прямо перед собой, боясь глянуть вниз. Раздвигает мои складочки, которые влажные не только из-за воды, и проталкивает в меня кончик пальца. Рвусь из его рук, быстро и судорожно дышу, чуть ли не захлебываясь то ли от горячей воды, то ли от собственных слез.

— Стой спокойно, принцесса, — шипит он и вновь прижимает меня к себе.

Я гипнотизирую воду, которая стекает по темному стеклу. Цербер глухо стонет, трется об мою попку тяжелым, твердым членом и продолжает двигать во мне пальцем. Контрастные ощущения сталкиваются. Резь и тяжесть дополняются приятным возбуждением. Тело вновь поддается, пока психика ограждает себя ментальной стеной, пытаясь не дать мне сойти с ума.

Смотрю на свое искаженное лицо и понимаю, что не только его ненавижу, но и себя. Одна рука все еще свободна, и я упираюсь ладонью в разогретую скользкую поверхность и загораюсь. Ниже пояса бешено пульсирует, а ноги дрожат еще сильнее.

— Видишь, как может быть хорошо. Упрямая девчонка. Ты все еще меня ненавидишь? Скажи это, я разрешаю.

— Ненавижу, — шепчу я, вновь разревевшись.

Цербер хватает меня за руку и заводит мне ее за спину. Вжимает меня грудью в стекло и накрывает спину собственным тяжелым, давящим и напряженным телом.

— Громче, — рявкает он. — Давай же!

— Ненавижу тебя, — визжу я так громко, что мой голос перекрывает шум льющейся воды.

Этот мой крик. От него стало только хуже. Легкие горят, а грудную клетку словно вскрывают на живую. Воздушный замок, в котором я укрылась, рухнул, и реальность вернулась в полном объеме.

— Чем больше ты кричишь о своей ненависти ко мне, тем больше меня это заводит, — шепчет мне на ухо, касаясь кожи горячим дыханием.

— Извращенец, — просачивается сквозь мои сжатые до скрипа зубы.

— Не удивила, принцесса. Что еще скажешь? — глумится он надо мной.

— Сволочь, — проговариваю отчетливо.

— Ага, сволочь, которая заботится о твоей семье, — парирует он потемневшим отнюдь нет от злости голосом. — А еще пытается сделать из твоего братишки нормального человека. Ну же признайся, что на самом деле ты и сама хочешь этого.

Больше всего на свете я хочу оказаться на другой планете. Но не могу пожертвовать здоровьем Никиты. В конце концов, это всего лишь мое тело. Нужно только немного потерпеть.

— Спасибо тебе за все, — выдавливаю я слова, которые причиняют мне почти физическую боль.

Отпускает мою руку и зажимает мне рот ладонью. Она такая большая, что частично закрывает нос, так что дышу я через раз.

— Не нужны мне твои херовы благодарности, — чеканит у виска.

Цербер сильнее вжимает меня в стекло и грубо раздвигает ноги коленом. Время игр и разговоров кончилось. Он убирает руку от моего лица и обхватывает жесткими пальцами оба запястья. Вновь заводит руки за спину и крепко прижимает их к пояснице.

В солнечном сплетении будто дыра, а низ живота пульсирует в ожидании страшного. Теплые пальцы с морщинистыми подушечками раздвигают складочки, и в меня упирается нечто большое и твердое. Он вдавливает это в меня, гася рефлекторные трепыхания и попытки вырваться из рук, прижимая к скользкой поверхности.

Вскрикиваю. Острая, саднящая боль, которая вспыхнула в пояснице, пронзает железным прутом все мое тело. Ёрзаю, пытаясь исторгнуть из себя это огромное и причиняющее боль. Но лапища обхватывает шею и фиксирует крепче, размазывая меня по поверхности. Он все заполняет мое тело, сопровождая эту экзекуцию мерзкими утробными звуками.

Натыкается на преграду внутри меня, и боль преумножается. Меня словно нарезают изнутри ножами. Цербер останавливается, и я тоже замираю, обезумевшая от острой рези внизу живота.

Он подается назад и тут же входит в меня таким мощным толчком, что от новой вспышки боли в глазах темнеет. Внутри что-то треснуло, лопнуло как окрепший мыльный пузырь. Стало тепло, мокро, а внутри словно появилось свободное пространство.

Вот и все. Сейчас эта пытка прекратится. Такие странные мысли. Такие нелогичные. Такие наивные.

Хватает меня за волосы, кладет ладонь на вздрагивающий живот и начинает двигаться внутри меня так быстро и мощно, что я до крови закусываю губу, чтобы не кричать. Как вообще возможно получать от этого удовольствие? Какая-то изощренная казнь, во время которой в тебя снова и снова вонзают травмирующий инородный предмет.

Мне больно. И противно, потому что в ушах все время стоит мерзкое хлюпанье, хлопки наших тел и его пошлые стоны. Словно Цербер развлекается с бордельной шлюхой. И эта шлюха — это я.

Вспышки боли внутри тела теперь мигают как неисправная новогодняя гирлянда. Тысячи ножей. И все внутри меня. Двигаются резко, проникают глубоко.

И вот с очередным утробным, глухим звуком он оставляет мое тело. Выскальзывает, оставив после себя огромную зияющую дыру. Смотрю, как в слив уплывают кровавые жилки, смываемые с моих бедер.

Наконец убирает от меня руки и даже отходит на несколько шагов. Я чувствую себя грязной. Такой грязной, что вся вода мира не поможет теперь отмыться. И это он сделал меня такой. Осквернил.

Поворачиваюсь, чтобы встретиться со зверем лицом к лицу. Цербер довольно ухмыляется, глядя на то, что со мной сотворил. Все кончилось, но вместо усталости в крови бушует адреналин.

Я забываю и о дочернем долге, и о том, что он больше и сильнее. Размахиваюсь, насколько позволяет ограниченное пространство душевой кабины, и отвешивают ему, холеному и довольному хозяину жизни, пощечину.

Рука пульсирует и болит, но это ничего по сравнению с тем, что сейчас творится внутри меня.

Цербер монолитен. Чуть вздрогнул, и все. Стоит и смотрит на меня своим истязающим, выпивающим душу взглядом, а в светлых глазах еще не рассеялась поволока от недавнего оргазма.

Размахиваюсь вновь, чтобы дать ему еще ненависти, которой Цербер так жаждет.

Этот человек играет, только если соблюдаются его правила. Моя же игра в ненависть ему, вероятно, наскучила. Перехватывает запястье на полпути и дергает на себя. Прижимает меня к груди.

— Как же это заводит, — хрипло выдыхает в мои губы. — Ты только что нарвалась на второй раунд, принцесса.

Олег

Тело пульсирует, но я не чувствую разрядки. В ушах стоит ее надрывное «ненавижу», от которого желание разгоняется словно гоночный болид. Я как под наркотой или стимуляторами. Животное, которое до трясучки хочет свою самку.

Я примчался домой посреди рабочего дня, только чтобы поиграть с ней немного. По крайней мере, мне так казалось. И тут все сложилось само собой. Моя крошка в душе, и такая разогретая и манящая, что зверя, что рвется наружу, уже не сдержать.

Челюсть приятно ноет от ее злой пощечины. Боль за боль. Даже честно. Эх, маленькая смелая глупышка, сама навлекла на себя беду. Если бы легла под меня послушно, я бы охладел после первого раза, и насрать, что девочкой взял. А теперь проснулся охотничий инстинкт. Я только что сделал ее своей, и на этом не остановлюсь.

Дико. Необузданно. Первобытно. Агния — тот самый дизайнерский наркотик, который я искал и не находил годами.

Я думал, что она слабая, а Ася, вместо того чтобы забиться в угол, стала со мной бороться. Это было ее фатальной ошибкой, и стало моим счастливым случаем. Теперь у меня есть хобби, помимо гонок и охоты. Гораздо более волнующее, кстати. Буду усмирять ее и приучать к себе. Хочу, чтобы текла и кончала в моих руках, но продолжала рассказывать сказки о страшной ненависти.

Прижимаю к себе дрожащее тело и заглядываю в глаза, взглядом которых эта крошка вскрывает мне грудную клетку.

— Тихо, — шепчу, подавляя ее рывки и горячие импульсы.

Жестко хватаю двумя пальцами за подбородок и сминаю губы поцелуем. Настойчиво давлю на затылок и проникаю в ее открывшийся ротик языком.

Притихла. Беззвучно плачет, пока я упиваюсь ее губами. Будто поцелуй может что-то дать после того, как я грубо ее трахнул. Может. Любое наше взаимодействие кипятит мне кровь.

Забив на льющуюся на нас воду, от которой все уже онемело, взваливаю Агнию на плечо. Почти нежным хлопком шлепаю ее по круглым ягодицам и тащу к кровати.

Обрушиваю тело, которое еще не в полной мере мое, на пружинящий матрас. Ни дать ни взять, выловленная русалка или растерзанный ангел. Постель в момент пропитывается водой, которая щедро сбегает с длинных, спутанных волос, а взгляд серых глаз пытается меня растерзать.

Ой как она меня бесит. И как возбуждает. Как только все это закрутилось, я словно лет двадцать скинул. Уже не помню, когда последний раз был настолько каменный стояк и возникало желание трахаться сутки напролет.

Она приподнимается на локтях и, ерзая попкой по мокрым простыням, пытается отползти к изголовью, спастись от меня, забившись в уголок. Нет, девочка, не выйдет.

Я хватаю ее за тонкие щиколотки и дергаю на себя. Заваливаю на спину и максимально развожу крутые бедра. Устраиваюсь между ее ножек, не позволяя вновь их сдвинуть, и тянусь к галстуку, который валяется в груде одежды на полу, у кровати.

Ловлю запястья в капкан своих пальцев и вздергиваю их к изголовью. Обматываю галстуком, стараясь все же не повредить нежную, почти прозрачную кожу, и фиксирую, затянув концы вокруг деревянных прутьев.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает она, пытаясь подавить рыдания.

— Потому что ты плохо себя вела, дерзкая девчонка, — ухмыляюсь я и касаюсь кончика курносого носа губами.

На самом деле, вела себя Агния так, что у меня встал как по стойке смирно, но я хочу возбудиться еще сильнее. А заводят меня связанные моим же галстуком руки. Случайно проделал этот фокус годы назад, и теперь секс кажется никаким без этой фишки.

Сажусь между ее широко разведенных ног и любуюсь богиней на привязи. Абсолютно обнаженная и максимально раскрытая. Моя порочность только что перелилась через край и затопила комнату.

Раздвигаю пальцами нижние губки, чтобы полюбоваться содеянным. Из нее вытекает смазка вперемешку с кровавыми выделениями. Нет у меня фетиша на дефлорации, но сейчас я испытываю какой-то больной восторг от того, что стал ее первым мужиком. Эта девчонка отныне мое наваждение, и ее непорочность тоже внесла свои пять копеек.

Как же все идеально сложилось. Ее влажная, почти мокрая, кожа покрыта мурашками от страха и холода. А в огромных глазах смесь страха, ненависти и удивительного упрямства. Первый раз я трахаюсь с девкой, которая не клянется, что любит меня и не укладывается под меня с благоговением. Это заводит. Я не про игру в «насильника». Я про жгучую смесь чувств, ведь ненависть тоже надо заслужить. И я заслужил именно то, что хотел, потому что любовь мне на хер не нужна.

Ложусь на Асю, согревая своим жаром, которым она же меня и наградила в душе. Тянусь к изголовью и провожу пальцем от галстука и до соблазнительной груди, заводясь еще сильнее от ее дрожи.

Упираюсь твердым членом в лобок, и всасываю в рот бледный сосок. Она вся мраморная с розовато-зефирными нежными местами. Живая, трепетная скульптура, которая долбила бы меня кулачками, если бы могла.

Женская грудь — мой фетиш. Не всякая грудь. Именно та, что не здоровые дойки или плоскость доски, а оформлена в виде тяжелых, аккуратных капель. У нее именно такая: молодая, упругая и стоячая, особенно когда руки вздернуты.

Выгибается под моей тяжестью, закусывает губы в кровь. Не хочет покоряться, и стонать от удовольствия не собирается.

Продолжая посасывать соски и мыча от удовольствия, вновь возбуждаю ее пальцем. Хочу проучить маленькую сучку. Пока она строит из себя гордую, ее тело будет обильно течь и просить еще.

— Ты теперь вся моя, — шепчу ей на ушко, за секунду до того, как девчонка кончит.

Упрямая как ослица. Запястье затекло, пока довел ее до оргазма, но все же получил тот самый сдавленный крик сквозь стиснутые зубки.

Накрываю приоткрывшийся ротик поцелуем и вталкиваю головку в узкую щель, которая обтягивает и сжимает чувствительную плоть так сильно, что начинает кружиться голова.

Моя маленькая злюка вновь вскрикивает, не сдержав эмоций, и сотрясает изголовье. Старается сдвинуть ноги, впившись костистыми коленками в мои бока. В следующий раз все же не стану связывать руки — пусть вцепится ноготками в спину и раздерет ее от души.

Хватаю ее за бедра, вдавливая кончики пальцев в их нежную мякоть, и насаживаю ее на член медленно, неспеша, пока Ася жалобно хнычет и противится естественному процессу. Такая уж у нее биологическая роль, принимать в себя. И лучше бы девчонке уже понять, что охочему самцу лучше не перечить. Себе дороже.

Ловлю ее полный блядского укора взгляд и чувствую, как начинаю злиться. Соплячка. Устыдить решила.

Еще шире развожу ей ноги, закидываю дрожащие коленки к ушам и начинаю двигаться в напряженном как струна теле мощно и глубоко. Наполняю ее собой под завязку, чтобы ни уголочка пустого не осталось. Это уже не так затруднительно, как в первый раз, но все равно так узко, что член горит.

Дышит поверхностно и часто, хватая воздух ртом. Закрывает глаза и склоняет голову набок. Решила, что может просто перетерпеть, но я хочу, чтобы Ася прочувствовала каждый момент наяву и не представляла на моем месте кого-нибудь другого.

Хватаю ее за подбородок и разворачиваю лицом к себе.

— Открой глаза и посмотри на меня, — требую я, погрузившись в нее максимально глубоко.

Распахивает глаза смотрит не моргая. Челюсть напряжена, а милое личико перекошено.

— Ты чудовище, — бормочет Асечка, снова и снова пытаясь, исторгнуть меня из себя или хотя бы замедлить толчки.

В моей крови бушует ядреный коктейль. Он состоит из максимального возбуждения, злости, переходящей в ярость, и чего-то нового, что я не могу определить. А еще яркО желание унизить ее за глупость и упрямство.

Выхожу из изможденного тела за минуту до ядерного взрыва и со вкусом кончаю на кукольное личико. Наблюдаю, как густые белые капли заливают губы и подбородок, мелкими жемчужинками ложатся на щеки, стекают на грудь, застревают в волосах.

Ася отплёвывается и пытается избавиться от моего семени, вертя головой и утираясь о свои же предплечья.

Я торопливо развязываю галстук, просто потому что у девчонки уже, должно быть, онемели руки, и обрушиваюсь рядом с ней.

Ася тут же отворачивается от меня, вытирает лицо краем простыни и скрючивается в позе эмбриона.

Обнимаю дрожащие плечики в каком-то мерзком приступе умиления. Гляжу на запачканные волосы и лужицу разбавленной смазкой крови под ней и улыбаюсь. После оргазма всегда пробивает на сантименты.

— Не смей прятаться от меня, когда мы вместе, — проговариваю я с вызовом, не желая отпускать ее от себя.

Обхватываю хрупкое тельце руками, чувствуя под ладонями каждое ребро, и затаскиваю Агнию на себя. Укладываю себе на грудь, словно ребенка, вынуждая ее обнять свой корпус ногами.

Утираю с лица слезы, распутываю пальцами сбившиеся в колтуны волосы и раскладываю их по плечам. Глажу ее по голове.

— Будешь хорошо себя вести, поедем в выходные в Швейцарию. Повидаешься с семьей, на лыжах покатаемся. Ты же не хочешь расстроить маму, так? — вновь напоминаю Агнии о нашей маленькой договоренности.

Упрямо молчит, заставляя меня сатанеть.

— Отвечай! — рявкаю я.

— Нет, не хочу, — хрипит сорванным от криков голосом.

Прикрывает глаза хитрюга и делает вид, что заснула. В этом вся она. Не предпринимает попыток ускользнуть от меня физически, но ментально опять занырнула в глубины себя. Отгородилась самой неприступной стеной.

Я лежу и глубоко дышу, смакуя тяжесть ее тела и новый изменившийся запах. Сладковатый молочный аромат рассеялся, заместившись чем-то феромоновым. От него башка совсем отлетает.

* * *

Курю, глубоко затягиваясь, и пытаюсь остыть. Моя рука все еще лежит на ее влажном, горячем бедре. Никак не могу врубиться, что со мной стряслось, но я словно стал зависим от ее тела, попробовав его всего раз. Раз? Хм, явно больше одного раза, но я потерял счет и количеству сношений, и прошедшим часам. День и ночь слились в один потный, жаркий, скулящий ком, который закрутил нас в неистовой, страстной борьбе. Я славил ее, а потом осквернял, и так по спирали, которая уходила куда-то в темные небеса.

Ася плакала. Проклинала меня. Выла от боли. И все же кончала, не выдерживая моего напора. Только наши сплетенные тела. Только секс в концентрированном виде и немножко сна. Впрочем, спала она, а я только позволял моей куколке короткие передышки. Асю вырубало от накала страстей, от всех тех плотских утех, которые я на нее обрушил.

Сейчас же Агния только делает вид, что спит. Ее тело, горячее, вибрирующее и липкое, трепещет под рукой. Скольжу по девчонке плотоядным взглядом. Дышит глубоко и судорожно, бледные веки дрожат. Сдерживает рыдания. Зря. Меня возбуждают ее слезы. Они сладко-горькие на вкус. Их можно вкушать как лакомство, чем я и занимался, находясь внутри ее вечно сопротивляющегося тела.

Отрывает голову от подушки и пытается выползти из-под моей руки. Я кидаю докуренную до половины сигарету в пепельницу и подтаскиваю девчонку к себе. Убираю с лица волосы, местами слипшиеся и твердые от моей спермы, которая в них попадала.

— Куда собралась? — допытываюсь я, не собираясь ее от себя отпускать.

— Мне нужно в туалет, — гнусавит плаксиво и вновь пытается рвануться от меня. Забыла, вероятно, что силы ой как неравны.

Просто физиологическая нужда. Никакого криминала, но меня опять дернуло током, а кровь вспыхнула от слабой искры как высокооктановый бензин. Захотелось самому отвести мою девочку в туалет и наблюдать как она делает свои дела. Не хочу, чтобы у Аси оставалось хоть что-то личное, скрытое от меня. Она моя. Ее тело — мое. И любые ее стеснения после того, что было — это тупая блажь. Новая попытка оттолкнуть меня.

Я все же одергиваю до поры свои инстинкты самца, который не стыдится своей самки, что бы с ней ни происходило. Нехотя убираю от Аси руку.

Опасливо и торопливо отползает от меня и соскальзывает с кровати. Движения ее рваные и рассеянные. Совсем обессилила девочка. Секс вообще дело трудозатратное, а она все боролась со мной. Не отчаянно, не впрямую, но брыкалась потихонечку.

— Чтоб сразу вернулась, — приказываю с вызовом, поддавливая ее даже в мелочах.

Кивает и зыркает полным ненависти взглядом. Не может себя сдержать. Что ж, девочка, давай распаляй меня своей ненавистью, которая покруче слюнявой любви.

Наклоняется, засветив ряд острых позвонков, и поднимает с пола сброшенные еще вчера шмотки.

— Оставь, — проговариваю тихо. — Иди так. Стесняться некого.

Застыла. Хочет схлестнуться со мной, поспорить, но не решается, зная, какая будет расплата. Наблюдаю, как ее рука начинает мелко дрожать, а потом трепетные пальчики выпускают тряпку, и она глухо шлепается на пол.

Я подсовываю руки под голову и впиваюсь взглядом в обнаженную, дрожащую фигурку, которая торопливо семенит в ванную. На бледных ягодицах ярко выделяются красные пятна, которые к вечеру расцветут фиолетовым — следы моих пальцев. А на внутренней стороне бедер застыли кровавой корочкой отзвуки ее невинности. Хороша чертовка. Вся моя. И так будет всегда.

Если будет долго сидеть за закрытой дверью, приду за ней туда и притащу обратно. И тогда Асечка может пенять на себя. Но она, кажется, все же поняла, с кем связалась. Возвращается спустя минут десять с оттертыми от крови ногами и тщательно умытая, но все такая же растрепанная и хранящая на себе мой запах и следы.

Замедляется с каждым шагом. Не хочет возвращаться. Но пересиливает себя помаленьку. Только у меня уже нет терпежа. Вскакиваю, настигаю недотрогу одним рывком, хватаю и вновь заваливаю на кровать. Кажется, простыни теперь проще сжечь, чем отстирать.

Подминаю ее нервно дрожащую под себя и раздвигаю ноги, которые она все пытается свести. Маленькая сучка. Отгораживается от меня.

Нависаю над ней и ладонями вдавливаю вздрагивающие плечики в матрас. Провожу кончиком языка по шее и обволакиваю губами тонкую ключицу. Спускаюсь ниже, всасываю в рот сосок и чуть покусываю его.

— Олег, мне нужно в универ, — просит срывающимся, охрипшим голосом. — У меня экзамен. Ты же обещал, что я смогу ездить на учебу.

Обещал, но могу просто оставить ее здесь, и плевать я хотел на эту бестолковую учебу. Ладно, мы трахались чуть ли не сутки, так что я добрый. Но сначала Ася должна доказать, что весь гонор из нее вышел.

— Отпущу, но попроси, как положено хорошим девочкам.

— Олег, пожалуйста, разреши мне поехать на учебу, — быстро проговаривает она, лишь бы отвязаться.

Я хватаю ее за запястья и вместе с Асей перекатываюсь на спину. Затаскиваю ее на себя и убираю волосы с лица. Осунувшееся и повзрослевшее оно стало только еще более привлекательным.

— Хорошо, но, чтобы после учебы сразу домой. И Рафу не отсылай. А если будешь пытаться от него ускользнуть, то он станет таскаться за тобой везде. Наручниками к себе пристегнет, если понадобится. А теперь поцелуй меня. По-взрослому.

А подставляю ей лицо, ожидая очередного ступора, но почти сразу чувствую, как шершавые, накусанные мной губы утыкаются в мои. Неуклюже посасывает и облизывает их, лишь бы выполнить квест. Я приоткрываю рот и прижимаю ее к себе. И вот, ее язык уже робко изучает мой. Не отпускаю девчонку, пока воздух в легких не заканчивается.

Поднимаюсь вместе с ней, ставлю тоненькое, гибкое и такое податливое тело на пол и звонко хлопаю по попке, к которой так и хочется приложить пятерню.

— Пойдем в душ. Помоешь меня, — усмехаюсь в приоткрытые губы.

Застывает и смотрит на меня не моргая. Вспомнила, наверное, что было в душе. Я хватаю ее за руку и тащу за собой.

Включаю теплую воду и вталкиваю Асю в кабинку. Захожу сам и закрываю прозрачную дверцу. Девчонка жмется к еще не прогретой стенке, словно это поможет.

Подхожу вплотную. Упираю ладони по обе стороны от ее головы и утыкаюсь лбом в ее, горячий и мокрый.

— Не трясись уже. Не трону до вечера. Я же сказал, что хочу, чтобы ты меня помыла.

Стоит как столб и только смотрит своими кукольными, в пол-лица глазами. Тогда я решаю показать ей как надо. Беру с полки гель для душа и выдавливаю на ладони хорошую порцию.

Начинаю размазывать по ней пенящуюся субстанцию, приторно пахнущую персиком. Особое внимание уделяю ярким соскам, окруженным сморщенными ареолами. Застыла и просто позволяет мне делать, что я хочу.

Я спускаюсь ниже, сдабриваю пышной пеной плоский живот и тщательно обрабатываю мыльными пальцами набухшие складочки. Раздвигаю их и выглаживаю, а потом резко разворачиваю ее спиной к себе.

Намыливаю ягодицы. Этот пышный персик так и манит. Вставляю палец между булочек и упираю его кончик в крохотную, туго стянутую дырочку.

Вздрогнула всем телом и вновь пытается вывернуться из рук. Маленькая ханжа. Даже, наверное, не слышала, что девочки кончают особо бурно, когда им вставляют в попку.

Уже привычно прижимаю ее к стеклу, вдавив руку в острые лопатки.

— Ты так и не поняла, что твое сопротивление только меня заводит.

Дышит так шумно, что аж перекрывает шум льющейся воды, но в момент перестает вырываться и противостоять мне.

Сейчас я хочу лишь немного поиграть и показать Асе, что ее тело всецело мое. Настойчиво давлю на отверстие, которое сейчас кажется непроницаемым, и оно начинает нехотя поддаваться, впуская скользкий палец. Ася вновь заерзала, пытаясь исторгнуть из себя инородный предмет. Дрожит и привстает на носочки.

Сфинктер сжимается вокруг пальца так сильно, что он начинает неметь. Целую шею и лопатки и продолжаю исследовать еще одну девственную дырочку. Вталкиваю палец до основания, а потом плавно вытаскиваю.

— Собирайся. На учебу опоздаешь, — шепчу, прижав ее к себе. — Но, чтобы вечером ждала меня здесь.

* * *

Эйфория. Непостоянная, но такая соблазнительная стерва, ради которой нужно жить. Вот только давно она меня не посещала. Даже скорость перестала заводить до отвала башки. А с Асей такой волной накрывает, что самому удивительно. Вроде девчонка как девчонка, а поднимает и член, и жизненный тонус.

Я скрещиваю щиколотки, забросив ноги на стол, и откидываюсь на спинку кресла. Ехал сюда на своей любимой черной зверюге. В носу стоит ее запах и аромат ветра. Может, стоило все же остаться дома и Асю из спальни не выпускать?

Тянусь к бокалу и делаю обжигающий глоток. После отличного секса стаканчик бухла с приличной выдержкой — самое то.

От воспоминаний о моей куколке, такой горячей и невинной даже после всего, что я с ней сделал, меня отрывают какие-то крики в коридоре. С какого хрена охрана мышей не ловит, и опять приперся какой-то недовольный визитер?

Отставляю бокал и в бешенстве вскакиваю. Сейчас всем мало не покажется. Перемахиваю через стол и несусь к двери. Распахиваю ее и натыкаюсь на Ильдара, который уже чуть ли не пощечину моему референту отвесил. Какой пыл в таком тщедушном, полысевшем существе.

— Олег, надо поговорить! — выкрикивает он, бешено вращая глазами.

— Заходи, — цежу я зло.

Возвращаюсь к столу, приканчиваю виски и опираюсь поясницей о жесткий край. Пусть уже эта подлая гнида выплеснет свой праведный гнев, и тогда я ему устрою.

— Мы с тобой так не договаривались, — выкрикивает мой деловой партнер, чуть не склеивая ласты от отдышки.

Переминается передо мной с ноги на ногу, как шелудивый пес, который вдруг вспомнил, что когда-то давно был служебной овчаркой. Правда, беззубый давно и тявкает без толку, но хорохорится.

А впрочем, забавляет. Вытаскиваю сигарету и закуриваю. Наблюдаю шоу.

— И на что же мы не договаривались? — ухмыляюсь я, вспомнив, какими красным и шершавыми я оставил ее губы рано утром.

— Что ты запрешь мою племянницу в своем доме и изолируешь от семьи! — раздувает он ноздри и чуть ни копытом бьет.

— Я ее у тебя купил и забрал свою женщину к себе домой, — рявкаю я, подавшись вперед. — Ты получил за нее немаленькие бабки, и поставки идут как часы.

— Так нельзя, Олег. Привези Асю домой. Я все тебе верну.

— Пошел вон, — цежу сквозь стиснутые зубы и до боли сжимаю кулаки. — Пока я не передумал и не устроил всем вам персональный апокалипсис. Она моя. Стала моей во всех смыслах, если ты понимаешь, о чем я.

И тут происходит невероятное. Этот пентюх, в котором вдруг сыграла толика восточной крови, давно перемешавшаяся со славянской, с отчаянным криком бросается на меня.

Пытается засветить мне в челюсть, но я перехватываю трясущийся неуверенный кулак и выворачиваю кисть со смаком, до хруста и недостойного мужика скулежа. Продолжаю давить, вынуждая этого непоследовательного гада опуститься передо мной на колени.

— Наш херов договор обратной силы не имеет, — рычу я, наблюдая, как у этого ничтожества трясется голова и вздрагивают плечи.

— Олег, — вскидывает на меня выпученные, влажные глаза, — я тебя умоляю, не ломай мою Асю. Она хорошая девочка. Светлая, добрая, чистая. Умоляю, не порти ей жизнь.

Чистая? С удовольствием вспоминаю, как осквернял ее тело, делая его принимающим и развратным. Добрая? Тоже неверно. Ася — вовсе не милая овечка. Есть в ней злость и ярость. И это очень даже хорошо.

— Раньше надо было думать, — ухмыляюсь я и отвожу назад руку с крепко сжатым кулаком.

— Олег Владимирович, — истерично орет секретарь Леночка, вломившаяся в мой кабинет без стука.

— Вышла быстро! — покрываю я зычным выкриком все пространство.

— Олег Владимирович, беда большая случилась, — выдает она, уходя в истерику.

— Что там еще? — раздраженно бросаю я и отпускаю Ильдарчика, который, наверное, уже обделался от страха.

— Там…у нас…, — блеет эта овца, зажимая рот ладонью, отчего каша, которая льется из ее рта, становится еще более невнятной.

Смотрю на секретаршу, бьющуюся в истерике, и чувствую, что сейчас полыхну. А такое настроение было с утра хорошее после утех с Асенькой.

Подскакиваю к личной помощнице, хватаю ее за плечи и хорошенько встряхиваю, чтобы уже пришла в себя и внятно доложила, что стряслось. Фирма работает как часы, и ничего такого запредельного случиться точно не могло. Глупая баба просто накрутила себя из-за какой-то фигни, и теперь меня своими соплями взвинчивает.

— Я, блядь, спросил, что происходит? — ору я ей в ухо.

— У нас склад выгорел. Полностью. Пожарные еще тушат, — объясняет в перерывах между судорожными всхлипами.

— Какой склад? — продолжаю вытягивать информацию чуть ли не каленым железом. — Их много. Какой, черт тебя подери?

— Главный, — выкрикивает истерично, и вновь скатывается в сопливые бормотания: — Что же теперь делать?

Курица тупая. Ей-то что причитать? Что делать, блин. Ждать, пока пепел осядет и начинать разруливать ситуацию. Впахивать и строить на руинах старого что-то новое и еще более великое. Как всегда, короче.

Держу пари конкуренты постарались. Узнаю, кто именно, шкуры спущу собственными руками.

А сейчас мне нужно проветрить голову. Нужен шум ветра в ушах и адреналин, от которого вены почти лопаются. Все можно решить, если остыть и обнулиться.

Отставляю секретаршу в сторону, словно та предмет интерьера, и открываю дверь.

— Это бог тебя наказывает, Олег, — летит в спину самая беззубая фраза, которую только можно выдать.

Оборачиваюсь. Эта презренная тварь все еще копошится у моего стола на коленях и трясется. На бога решил понадеяться тюфяк. Это единственное, что остается, когда сам не можешь защитить свою семью — сыпать проклятьями и злорадствовать.

— Я передам Агнии привет вечером, — бросаю с ухмылкой, которая ясно дает понять при каких действиях с ее телом это произойдет.

За спиной слышатся его звериный рев и стенания Леночки, но мне уже это неинтересно.

Спускаюсь на подземную парковку за своей сияющей хромом бестией. Хорошо бы Рафу с собой взять. Он идеальная свита: исполнительный, молчаливый и понимает меня с полувзгляда, но у Рафы сейчас миссия поважнее, чем сопровождать хозяина в безумных покатушках. Пусть стережет мою принцессу. Если вдруг рядом с ней нарисуется хоть один обладатель члена, голыми руками прибью. А ее накажу так, что неделю ноги сдвинуть не сможет.

Подо мной больше тонны ревущей стали, и я лавирую в потоке машин, каждую секунду рискуя куда-нибудь вмазаться. Всю жизнь меня будоражило только то, что на грани фола. Как говорится, либо сдохнешь, либо сдюжишь. С Агнией так же. Может, потому и взяла за живое. Она не признается, но тоже кайфует, когда мы вместе скатываемся в безумие. И меня заводит. Такой совместный прыжок веры.

Шлет меня. Долбит кулачками. Шипит. Плюется ядом. А сама кончает мокро и воинственно. Быть на ней даже круче, чем восседать на мощной железной зверюге. Лишь бы на подольше Асиного нрава хватило — чтобы укрощать и биться каждый божий день.

Мы с железом одно целое, и потому я точно знаю, что не расшибусь в кровавый фарш. Она же опаснее нелегальных гонок. Можно и разбиться, если девчонка подберется еще ближе. И так уже под кожу забралась.

Выжимаю из мотора все соки. Тело приятно вибрирует, а в голове рвутся мины. И на пожар плевать, и на слова этого мудака. Только Ася волнует. Так жарят мысли о моей крошке, что, прежде чем ехать домой, надо еще адреналина хапнуть.

Спорт. Необычный, опасный и кровавый. Каждый год разный. Сейчас вот ножевой бой.

Торможу у клуба, в котором занимаюсь. У меня не запланировано тренировки на сегодня, но я знаю, что Артём, основатель клуба в центре Москвы, мой тренер и мастер ножевого боя с двадцатилетним стажем, в зале днюет и ночует.

Переодеваюсь в спортивную форму в цветах камуфляжа и иду в зал. Мы одни. Артём, у которого тело работает как совершенный механизм, мечет ножи в мишень. Для него это так забава, пока нет желающих схлестнуться в тренировочном бою.

Наблюдаю, как лезвия слету входят в кусок дерева и вновь вспоминаю, как вонзался также в ее тело. Только нож был кожаный, а она не становилась принимающим куском масла. Скверная девчонка. Противостоит локомотиву. И даже местами успешно.

— Привет, Олег, — оживляется сосредоточенный до суровости Артём и протягивает мне руку.

Жму ее крепко, чтобы еще раз показать, что его крутость мне вообще никуда не уперлась. Столько лет знакомы, а все меряемся письками. Так у настоящих мужиков заведено. Против инстинктов не попрешь. Самцы всегда и во всем соревнуются. Даже в крепости рукопожатия.

— Привет-привет, — усмехаюсь я. — Мне нужно оторваться хорошенько.

— Я тебя сегодня не ждал. Но раз уж ты переоделся, давай «потанцуем» немного, — усмехается он в окладистую, как у попа, бороду.

Кидает мне пару тренировочных резиновых ножей. Ловлю их на лету и отшвыриваю эту фикцию в сторону. От тренировочных ножей адреналина как от секса с резиновой бабой. На фиг. Сегодня я хочу крови. Реальной.

— Ты что, Олег? — не врубается тренер.

— Я сегодня на настоящих ножах махаться хочу, — заявляю я без прелюдии.

— Ты же знаешь, что это против правил. Небезопасно. У меня стаж двадцать лет, а ты полгода занимаешься.

— Так ты сам говорил, что я талантливый ученик и быстро прогрессирую, — поддеваю я Тёму, припирая тренера к стенке его же словами.

— Это, и правда, так, Олег, но ты должен понимать, что за такие дела меня лицензии лишить могут. Особенно если ты покалечишься.

— Забей. При любом исходе предъяв кидать не буду. Бабла тебе отсыплю за одну тренировку столько, сколько ты за год не зарабатываешь.

— Дело не в бабле, — отпирается он, сверкнув темными, почти черными, глазами. — Ты не в себе.

Я не в себе. В этом он прав, но только это мое дело. И дело это темное. Любой другой бизнесмен волосы бы на всех местах драл, понеся такие убытки, а у меня все мысли о девчонке. Трахал ее почти сутки напролет, и все мало. Нужно спустить пар по-другому.

— Ты, Тём, слабак, — усмехаюсь я, чувствительно толкнув его в медвежье плечо.

— Будь по-твоему, — скалится он и подходит к шкафу с инвентарём.

Отпирает его и достает оттуда настоящие ножи. Черные стальные кровопийцы с жалящим острием. Отдает мне два. Мы расходимся на полметра, встаем в стойку, и начинается танец. Выполняемые па просты: он ринулся в атаку — я отразил — сам пошел в атаку, чтобы уже он ее отбил.

«Ненавижу», — ревет ее сорванный голосок у меня в черепушке, и под этот отчаянный возглас я иду в бой.

Делаю первый рывок. Артём легко отражает его, и я, как по писанному, отступаю на шаг. Он вновь прет на меня, но мне плевать на правила — я не собираюсь отступать. Пру на нож.

Лезвие чиркает по груди. Становится больно и горячо. Совсем как ей, когда я внутри. Чувствую, как губы растягиваются в довольной улыбочке. Боль пьянит и заводит. Хочу еще. Вновь бросаюсь на соперника.

— У тебя кровь, — кричит Артём, заблокировав оба моих запястья.

Держит меня пыхтя. Красный весь. Ждет, пока меня отпустит.

Наблюдаю, как на пол, будто в замедленной съемке, плюхаются крупные, густые капли крови, и медленно разжимаю пальцы, выпуская из рук ножи. Они обрушиваются в кровавую лужу с противным звоном.

— Подумаешь, царапина, — усмехаюсь я, а по телу разливается боль, похожая на ломоту.

— Я сейчас аптечку принесу и скорую вызову, — отчеканивает Артём и выбегает из зала.

У меня в кармане надрывается телефон. Какого хера я его в раздевалке не оставил? Может, у Рафы рапорт назрел? Ладно, отвечу.

Вытаскиваю девайс подрагивающей рукой. Гляжу на дисплей. Контакт: «мама».

Странно. Не звонят обычно родители вот так, в разгар рабочего дня. Они у меня старой закалки. Не будут дергать без особой нужды.

Мерзкое предчувствие свербит похлеще раны. Беру трубку, скользнув по экрану окровавленным пальцем.

— Привет мам. — зажимаю ладонью рану на груди, из которой резвее побежала кровь. — Я сейчас занят немного. Давай попозже позвоню?

— Олег, — ее тона достаточно, чтобы понять, что случилась беда такого масштаба, что пожар и рядом не стоял, — отцу стало плохо. Мы сейчас в Боткинской. Приезжай скорее.