Глава 8. Агния

Вжимаюсь поясницей в подоконник и скрещиваю руки на груди, стараясь оградить себя даже от случайных касаний. Сейчас мне даже от прикосновений одежды к телу хочется кричать. Мне бы хотелось забыть все, что он делал со мной, но мое тело не позволит этого сделать, сколько бы времени ни прошло. Стоит только закрыть глаза, и я чувствую его на себе. Чувствую внутри себя. Слышу везде его голос, хриплый смех, стоны… Цербер мерещится мне в каждой мужской фигуре.

Он вымарал все, чем я дорожила, не оставив ничего моего, родного и привычного. Нет больше ни маминых рук, ни моих вещей, ни уюта комнаты, в которой я живу с десяти лет. Теперь только он. Его запах, звериный и вызывающий тошноту, пропитал меня всю, и его уже не смоешь.

— Ну куда ты пропала, Агния? — взвизгивает Алекс и бросается меня обнимать.

Она дотрагивается до меня, и я едва сдерживаю крик. А потом, когда мое тело понимает, что это не его руки, я обмякаю и утыкаюсь носом в родное плечо. Запах ее парфюма напоминает обо всем том, что я так люблю. О том, что мне теперь недоступно. На глаза наворачиваются слезы, и я прижимаюсь к лучшей подруге, надеясь, что ей каким-то непостижимым образом удастся спасти меня. Вырвать из рук чудовища, которое разрушает меня с маниакальным азартом.

Я побывала в аду, Алекс. Цербер устроил мне его в своем доме. В своей спальне.

— Алекс, прости. Мама с Никитой уехали на лечение, и мне было очень плохо. Я безумно по ним скучаю, — быстро вытираю глаза тыльной стороной кисти. — Не хотела ни с кем общаться.

— Это на тебя не похоже, — сощуривается она, пытаясь просканировать меня взглядом.

— Прости, накатило, — улыбаюсь я через силу, стараясь смотреть на подругу, а не мимо нее — в свою новую, кошмарную жизнь.

— Что это? — спрашивает Алекс и касается моей шеи.

Ее пальцы проливаются кипятком, словно дотрагиваются до глубокой, зияющей раны. Все мое тело в синяках, царапинах и засосах. Моя одежда максимально закрытая — джинсы и водолазка, — но Алекс все же что-то заметила.

— Я поранилась случайно, — бормочу я, натягивая ворот водолазки повыше, чтобы скрыть саднящую ранку.

— Агния, — вскрикивает она на весь коридор, который начинает наполняться сокурсниками, пришедшими на экзамен, — маленькая ты лгунья! Это же засос. Ну-ка признавайся откуда. Данька постарался, да? А я думала, вы разбежались. Или я чего-то не знаю?

Ее тон такой легкий и шутливый, такой болезненный и контрастный. Паника накатывает океанской волной. Правду сказать нереально, но и врать Алекс я не могу.

Мокрые пальцы скребут край подоконника, сердце бухает, готовое остановиться, а ноги вот-вот подогнутся, и я рухну на глазах у всех.

Я сейчас умру, если это не прекратится. Я могу либо застыть, как перед Цербером в чертовом душе, либо попробовать сбежать от того, что меня ранит.

— Алекс, мне нужно идти, — выдавливаю я слова с большим трудом, поднимаю на плечо соскочивший ремешок сумки и просто отодвигаю подругу со своего пути.

Проскальзываю мимо нее и на деревянных ногах иду прочь.

— Эй, Агния, ты куда? — кричит Алекс мне вслед. — Что стряслось?

Она продолжает что-то кричать, но я уже не слышу. Несусь по коридору, распихивая всех, кто попадается на пути. Мне кажется, что можно убежать, но это чувство просто фикция, созданная моим метущимся сознанием. От Цербера не убежишь, и там, за дверью, ждет его преданный пес и мой хмурый тюремщик. Да даже если Рафа захочет вдруг мне помочь, все равно не сможет.

Выбегаю из универа и запинаюсь через порог. Лечу вниз, рефлекторно выставив вперед руки. С размаху приземляюсь на колени и ладони, сдирая с рук кожу. Сижу, смотрю на грязно-кровавые раны и реву, закусывая губы, чтобы мои всхлипы не разносились по всей округе.

Поднимаю глаза и натыкаюсь на каменную физиономию Рафы. Он сидит рядом на корточках и тянет ко мне руки. Я шарахаюсь в сторону и прижимаюсь спиной к двери. Я не хочу, чтобы меня опять лапали, хватали и тащили куда-то, взвалив на плечо как вещь.

— Агния, сильно ударились? — спрашивает тихим вкрадчивым голосом, от которого слезы вновь проливаются из глаз горячим потоком. — Давайте помогу подняться.

Страхует меня, выставив руки по обе стороны от моего тела, но хватать не торопится.

— Я сама, — огрызаюсь я и поднимаюсь на ноги, морщась от боли в разбитых коленях.

— Хорошо, но надо обработать ваши ссадины, — предлагает Рафа сделку, держась от меня на небольшом расстоянии.

— Я не хочу ехать домой, — гнусавлю я, глотая слезы.

— Хотите, отвезу вас в одно хорошее, спокойное место? — неожиданно предлагает он. — Я всегда стараюсь выбраться туда, когда тяжело.

— Да, — киваю я, понимая, что поеду с ним в любой притон, лишь бы не возвращаться в дом Цербера.

— Пойдемте, обработаем ваши раны и поедем, — ласково говорит Рафа и просто идет рядом, не пытаясь до меня дотронуться.

Эта его доброта — новое унижение для меня. Уж лучше бы вел себя как мужлан без проблесков ума и эмоций. Так было бы проще.

Опираюсь на капот его огромного «Джипа» и стараюсь взять себя в руки и хотя бы не трястись так сильно. А еще мне не нужно смотреть в его глаза цвета молочного шоколада. Там не только неожиданная теплота, но и уже привычная жалость. Рафа точно осведомлен о предпочтениях босса. Смотрит на меня и представляет все те гадости, которые Цербер творит с моим телом. Я грязная и жалкая. Мне хочется забиться в самый темный угол и остаться там навсегда.

Рафа хлопочет вокруг меня. Поливает мои кисти водой из бутылки, смывая с них грязь и кровь. Бережно просушивает кожу бумажным салфетками — его касания такие невесомые и осторожные. Они резко контрастируют с грубыми рывками Цербера.

Рафа обрабатывает ссадины перекисью и дует на пенящуюся жидкость, чтобы мне не щипало. Мне не больно. Это мелочь. Я словно омертвела после всех экзекуций мужчины, который помимо моей воли сделал меня своей.

Он накладывает на ссадины ватные диски и залепляет сверху пластырем. Как жаль, что так же нельзя починить мою душу, разорванную на клочки, и убитую психику.

— До свадьбы заживет, — шутит Рафа и открывает для меня дверь «Джипа».

— Спасибо, — киваю я, преодолев новый приступ тошноты.

Я сажусь в салон — запах жвачки пропал, и я чувствую затхлый запашок табачного дыма. Рядом с водительским сиденьем лежит пачка «Мальборо». Интересно, почему Рафа вновь сорвался?

Мы едем молча. Это хорошо. Так можно подольше потешить себя надеждой, что он увезет меня далеко-далеко. Хотя, надежда — это самая жестокая пытка в мире. Я мертвею, когда понимаю, что она утекает сквозь пальцы, рассеивается туманом. Волшебное спокойное место — это всего лишь парк, рядом с моим универом.

И все же, это не чертов особняк, и я наслаждаюсь передышкой. Мы идем рука об руку и, наверное, даже напоминаем влюбленную парочку. Знали бы прохожие, которые посматривают на нас и улыбаются, что он мой тюремщик, а я добыча Цербера, которую тот терзал почти сутки.

Мы останавливаемся у маленького прудика с утками и садимся на скамейку. Рафа без слов протягивает мне кусок батона в целлофановом пакете.

— Нам с женой нравилось приходить сюда и кормить уток, — проговаривает с подобием улыбки, механически кидая птицам в цветах сепии куски хлеба.

Я была права по поводу кольца. Оно женское, обручальное. И я уверена, что с его женой случилось нечто плохое. Если бы они просто развелись, Рафа бы не оставил себе ее кольцо. Ну или он любил ее безумно. Безумно. В такой любви нет ничего хорошего. Впрочем, Олег неспособен на такие чувства, ведь все, что он испытывает ко мне, — это больная похотливость.

— Твоя жена не заревнует, что ты привел меня сюда? — спрашиваю, сознательно резанув его по живому, и швыряю уткам хлебный мякиш.

— Нет, — отвечает, чуть заметно вздрогнув, — все хорошо. Агния, что у вас стряслось?

Его искреннее желание помочь умилило бы меня в других условиях, но теперь оно сродни издевательству. Он знает, что со мной стряслось. Знает, что ничего не поделать. И продолжает допытываться. Зачем?

— Я в порядке. Просто экзамен завалила, — подыгрываю я ему, ведь от этой игры и самой легче.

— Это небольшая беда. Все поправимо, пока мы живы, — сыплет этот солдафон до боли шаблонными фразами.

Но вот что странно: от его спокойного ровного голоса и человеческого отношения боль в груди притупляется. Несильно, но хоть что-то. Я стараюсь зафиксироваться в моменте и просто кидаю уткам хлеб.

— Ты прав, — киваю я, стараясь оставаться поверхностной, казаться той самой глупенькой мажоркой, которой меня считает Цербер.

— Я всегда рядом, Агния. Если что-то будет нужно, не стесняйтесь обращаться, — чеканит казенно.

Если вдруг мне что-то будет нужно. Мне нужно… Я хочу, чтобы он убил Цербера. Но о таком невозможно попросить. Рафа никогда не выполнит приказ посторонней девчонки. Но если я вдруг стану ближе…как его жена, чье кольцо уже вросло в палец мужчины, возможно, он поможет.

— Спасибо тебе, — через силу касаюсь его руки. — За помощь и обработку ран.

Через пластырь я чувствую жар. Как в дымке вижу, как хлеб летит на асфальт и разлетается крошками. Рафа поворачивает голову, и мы встречаемся глазами. Я выдавливаю из себя улыбку. Стараюсь казаться милой. Мне, маленькой и слабой, нужен такой друг. Мне нужен хоть кто-то, кто сможет противостоять Церберу.

Подскакиваю от резкого неприятно звука. Это вибрирует его телефон. Настойчиво и властно. Дрожь сотрясает мое тело — я точно знаю, что это он.

— Да, — рапортует Рафа, а из динамика доносится приглушенное рычание. — Хорошо. Скоро буду, Олег Владимирович.

— Что-то случилось? — спрашиваю я, глядя, как он, изменившись в лице, подскочил на ноги.

— Мне срочно нужно отвезти вас домой и ехать к Олегу Владимировичу.

— Скажи, что стряслось? — настаиваю я.

— И сам толком не понял, — пожимает плечами. — Пойдемте.

Стоит напротив меня и во взгляде ясно читается: «не создавай мне проблем. Меня ждет хозяин и некогда сейчас разбираться с его игрушкой».

Я не буду брыкаться и сопротивляться. Я слабее и Цербера, и Рафы. Нужно затаиться и наблюдать. Собирать этих двоих по частичкам, как пазлы, обезопасить мою семью, а потом уже спасать себя. Если останется что спасать.

— Хорошо, — киваю я и иду к джипу.

* * *

Прямо в уличной одежде забираюсь под одеяло с головой. Как это глупо и по-детски, особенно после всего того, что Цербер со мной сделал. Одеяло не поможет, потому что он не монстр, который прячется под кроватью, а самое настоящее чудовище.

Я убираю от лица пряди волос, которые пропитались затхлым сигаретным дымом. Мне мерещится, что в него примешался запах клубничного «Орбита», и желудок начинает мутить рвотными позывами. Сигаретная вонь со сладким химозным шлейфом всегда теперь будет напоминать мне о Рафе. Отвращение к нему смешивается с благодарностью. Ходит за мной везде и контролирует так же жестко, как и Цербер, да еще и травит душу издевательскими расспросами. Меня от него передергивает. И все же этот хмурый тип — единственный, кто хотя бы пытается разглядеть во мне человека. Да и не от кого мне больше ждать хоть какой-то помощи.

Мне нужна какая-нибудь кроха, за которую можно уцепиться и прекратить уже это свободное падение. Что-то теплое и родное.

Вытаскиваю из заднего кармана джинсов телефон. Смахиваю в сторону сообщения от Алекс и набираю маму. Молюсь, чтобы она взяла трубку.

— Да, доченька, — череду монотонных гудков прерывает мамин родной и ласковый голос, и сердце начинает колоть иголкой.

— Привет, мам, — произношу я, и из глаз сразу начинают литься слезы.

— Что-то случилось, Асенька? — спрашивает она с тревогой в голосе. — Ты, что плачешь там?

Со мной случился Цербер. Это хуже, чем калечащая авария или страшная болезнь. Но я беззвучно проглатываю слезный ком, чтобы не расстраивать маму, которая сейчас нужна Никите.

— Все хорошо, мам, просто очень соскучилась и решила позвонить. Как вы там? Как Никитка?

— Ась, точно все хорошо? — продолжает допытываться мама.

— Конечно, — отзываюсь я, растянув губы в подобии улыбки, будто она меня видит, и меняю тему: — Как лечение?

— Доченька, ты не представляешь, какие чудеса произошли с Никитой за время терапии. Я его просто не узнаю. Доктор Бейтлер — волшебник. Вот только, — мама запинается, а мое сердце почти останавливается.

— Что, мам? — спрашиваю, еле дыша.

— Никите нужно лекарство. Оно очень дорогое, и мы с дядей Ильдаром можем оплатить только половину курса. Ася, ты не могла бы поговорить с Олегом? Попросить, чтобы помог. Он так хорошо к тебе относится.

— Это лекарство точно поможет? — спрашиваю я, надеясь услышать, что шансы малы.

Я плохая дочь, и такая же сестра. Я готова сейчас пожертвовать здоровьем Никиты, лишь бы не идти на новые унижения перед Цербером. Мне противна одна только мысль о том, что придется сблизиться с ним по собственной воле.

— Доктор говорит, что прогноз самый благоприятный. Олег, кстати, звонил мне утром, чтобы успокоить и сказать, что он приглядывает за тобой. Олег еще сказал, что относится к тебе по-особому. Друг твоего дяди — очень добрый и великодушный человек. Он обязательно поможет Никите, если ты попросишь.

Как? Господи, как они не видят, каков Олег Цербер на самом деле? Дядя Ильдар с легкостью отдал меня ему, а мама и вовсе восторгается этим монстром. Да и Рафа готов лизать подметки ботинок своего любимого хозяина.

— Я поговорю с ним, мам. Попрошу, — соглашаюсь я, чувствуя, что в груди жжет от обиды, которую нельзя вылить. — Я пойду. Уже поздно, буду ложиться.

— Доброй ночи, мой ангел. Целую тебя, — слышу я и сбрасываю вызов.

Меня всегда учили, что семья — это самое важное, что есть у человека. Что, когда дело касается близких, нельзя быть эгоисткой. И я ею не буду.

Я пересиливаю себя и иду прихорашиваться, чтобы он был мною доволен. Чтобы растерзал меня с удовольствием, а потом согласился помочь.

Надеваю красное шелковое платье с открытыми плечами и декольте. Под этой невесомой холодящей тряпкой чувствую себя голой и беззащитной. Я небрежно расчесываю волосы, выдирая волоски, а потом подкрашиваю ресницы водостойкой тушью. Рука тянется к блеску для губ, но властный стук в дверь заставляет меня вздрогнуть всем телом.

Поднимаюсь на онемевшие, дрожащие ноги и иду к двери. Распахиваю ее и тут же натыкаюсь на тягучий взгляд Цербера, который накрывает меня тяжестью гранитной плиты.

— Здравствуй, Олег, — блею я, с трудом ворочая пересохшим языком.

— Привет, Агния, — отвечает хрипло. — Ждала меня, да, принцесса?

Он входит в комнату и захлопывает за собой дверь. Рефлекторно пячусь к кровати, вновь ощутив ужас зверька, попавшего в ловушку.

Молча киваю. Мой вид ясно дал ему понять, что я ждала. Ждала, когда он снова проведет мои тело и душу через настоящий ад. Я думала, что просто позволю Церберу вновь воспользоваться собой, а на деле сама провоцирую это чудовище.

Он скидывает с плеч пиджак и застывает напротив меня, скрестив руки на груди. На светлой рубашке огромное кровавое пятно. Оно подсохло и потемнело, но успело растечься по всей правой стороне груди. Я залипаю на это пятно, чувствуя странную смесь эмоций — страх, любопытство и радость. Нет, скорее, злорадство. Ему сейчас больно и плохо. Я вижу это по опустившимся уголкам жестко очерченного рта. По скорбной складочке, которая залегла между темных бровей. По рассеянным, лишенным привычной напористости движениям. Внутри себя я танцую победный танец, но мне нужно сострадать этому нелюдю. И я изо всех сил сдерживаю улыбку, которая пульсирует на губах.

Он стаскивает с себя рубашку, застёгнутую на пару пуговиц, и швыряет ее к моим ногам. Правая часть груди, от ключицы и до подмышки, заклеена медицинской повязкой, на белоснежной поверхности которой проступает уже свежая кровь.

Цербер медленно проходит мимо меня, словно пес-людоед, который заигрывает с жертвой, и обрушивается на кровать. Закрывает глаза и устало проводит по лицу рукой.

— Что случилось, Олег? — спрашиваю я, и все никак не могу набраться сил, чтобы приблизиться к нему.

— Много чего, — отзывается меланхолично, а потом резко распахивает глаза и приказывает: — Иди сюда, Агния.

Я неуклюжая набивная кукла на ватных ножках. Опасливо подхожу к зверю. Он тут же хватает меня за руку и тянет вниз. Плюхаюсь на край кровати и застываю, поджав под себя ноги.

Он сгребает меня в охапку и подтаскивает к себе. От Цербера исходит тяжелый запах крови и адреналина. Сейчас даже одеколон не маскирует его интенсивный мужской запах. Сдерживаюсь, медленно считая до ста.

Он укладывает взъерошенную голову без привычной зализанной укладки мне на колени и зарывается носом в подол платья. Я чувствую, как он горит, обжигая мои ноги кипятком.

— Ты ранен. Что случилось? — спрашиваю я, с трудом заставив себя положить ладонь ему на голову. Жесткие волосы колются, и почему-то я вспоминаю многоножек, которые иногда заползали к нам в дом.

— Это фигня, царапина, — отмахивается Цербер, до боли сжав мое колено. — У меня отцу плохо стало.

— Что-то серьезное? — спрашиваю я, радуясь, что, кажется, нащупала то единственное, что еще осталось в нем от нормального человека.

— Неизвестно. Врачи работают, обследуют. Но анализы плохие.

У меня и этого жуткого человека есть нечто общее. Привязанность к семье. Я глажу его по волосам. Так всегда делала мама, когда я была чем-то расстроена.

— Я думаю, все наладится, — лепечу немыми губами. Мне так сложно быть к нему доброй и сострадательной.

И мне не жаль отца Цербера. Не жаль никого из его семейки. Я никогда не думала, что буду ненавидеть кого-то так сильно, что ненависть эта затронет всех, кто ему дорог.

— Я не знаю, Агния, — поворачивается на спину и смотрит на меня пристально, словно пытается залезть в голову. — Что это ты сегодня такая овечка?

— Просто хочу, чтобы у нас все наладилось, — выпаливаю я нечто неопределенное.

— Нет, не хочешь, — усмехается он, и своей огромной рукой хватает меня за шею. — Что у тебя на уме? Выкладывай уже.

— Я хотела попросить тебя кое о чем, — начинаю я и тут же запинаюсь.

— О чем? — рявкает он. — Мне не до твоих игр сегодня. Говори уже.

— Мама звонила, — выпаливаю я, трясясь мелкой дрожью. — Она сказала, что есть лекарство, и оно может помочь Никите.

— Вот оно как, — расплывается он в довольной улыбке, напоминающей оскал. — Ты хочешь, чтобы я и дальше вкладывался в лечение мальчишки.

— Олег, я бы была тебе очень благодарна, — умоляю я своего мучителя помочь.

Цербер вскакивает на ноги и встает передо мной, дрожа в каком-то безумном воодушевлении.

— Просто так я этого делать не буду, но ты можешь заслужить. Сегодня я не хочу, чтобы ты меня ненавидела. Убеди, что любишь и хочешь. И если я поверю в твой театр одной актрисы, будет у твоего брата лекарство. Если же не сумеешь убедить, что что-то ко мне испытываешь, то сорвавшееся лечение братишки будет только на твоей совести. Давай, Агния, уговори меня. Сделай так, чтобы я захотел помочь.

У меня перехватывает дыхание, а он просто ждет, пока я начну унижаться. Если прошлой ночью от меня ничего не зависело, то сейчас мне придется обхаживать Цербера и выпрашивать подачку.

Делаю пару шагов, даже не ощущая под голыми ступнями мягкого ковра. Протягиваю к нему руку и укладываю дрожащую ладонь на покрытую отросшей щетиной щеку. Цербер просто ждет, позволяя жертве самой запутаться в силках, которые он расставил.

Я переношу руку на повязку и касаюсь ее кончиками пальцев.

— Очень больно? — спрашиваю, стараясь не попадаться в темные казематы его глаз.

— Нет, — качает головой, хватает меня за талию и прижимает к себе. — Ты больше не ребенок, Ася. И не сестра милосердия. Ты просишь своего мужчину тебе помочь, не забывай.

«Ну же давай, — уговариваю я себя. — Он все равно сделает это с тобой, но если ты сама начнешь, то Цербер поможет Никитке».

Я обвиваю его бычью шею руками и прижимаюсь к груди, прямо к повязке. Сознательно причиняю ему боль, но Цербер только возбуждается от этого. Он потирается об меня твердеющим членом, который чувствуется через два слоя одежды.

Утыкаюсь в его твердые, горячие губы и начинаю посасывать их, стараясь не думать, что ласкаю чудовище. Цербер засовывает руку мне под юбку и вдавливает кончики пальцев в копчик. Я отрываюсь от его горьковатых на вкус губ и целую влажную от пота шею.

Я сейчас закричу. Не могу больше. Пусть он уже сделает это со мной, и все кончится. Хотя бы на время. Пытаюсь расстегнуть пряжку его ремня, но замысловатый механизм не поддается моим непослушным пальцам.

Вдруг он накрывает мои руки своими и крепко сжимает пальцы.

— Думаешь, я такое животное, что все соблазнение можно свести к засовыванию моего члена в себя? — произносит Цербер четко и медленно, противно ухмыляясь. — Так не пойдет, принцесса. Я хочу услышать, что ты меня любишь. И что ты, маленькая лицемерка, хочешь меня. Признайся, что на самом деле получала удовольствие от всего, что между нами было.

Смотрю на Цербера, не моргая, и пытаюсь выкрутить руки из клещей его пальцев. Алекс считает его привлекательным. Да, у этого человека, и вправду, правильные черты лица и мускулистая фигура, но он ужасен. Как только мне начинает казаться, что все худшее уже произошло, Цербер придумывает новую, еще более изощренную пытку.

— Я люблю тебя, Олег, — повторяю я за ним картонные на вкус слова. — И ты был прав. Мне нравится все, что ты со мной делаешь.

Наконец освобождает мои руки у тут же обхватывает скулы ладонями. Притягивает меня к себе и шепчет, опаляя висок горячим дыханием:

— Я тебе не верю, Агния. На тебе слишком много одежды, чтобы твои слова звучали убедительно. Раздевайся.

Что-то внутри меня рвется с таким треском, что закладывает уши. Я больше не могу быть сильной. Не могу унижаться перед ним. Из глаз льются слезы, которые я молча глотаю.

— Олег, пожалуйста, — умоляю я.

— Пока ты тут ноешь передо мной, принцесса, твой брат там без лекарства, — чеканит безучастно. — И по твоей вине он так и останется дурачком.

Цербер резко разворачивается и направляется к двери.

— Олег, подожди, — вырывается почти шепот из моей пылающей груди.

Он вновь встает напротив меня, и я торопливо спускаю с плеч лямки. Платье слетает на пол, и я перешагиваю тряпку, опять приблизившись к Церберу. Избавляюсь от трусиков и стою перед ним, покрытая крупными мурашками.

— Олег, скажи, что я должна сделать, чтобы ты помог, — умоляю я хотя бы в этом проявить милосердие.

— Уже лучше, — хрипло проговаривает он и до боли сжимает в пальцах сосок. — Хочешь, чтобы я тебя взял, да? Соскучилась?

— Хочу, очень хочу, — шепчу я, теряя голос на каждом слоге.

— На колени, — шипит он зло, прожигая меня взглядом. — Сейчас научу тебя, как должны просить нормальные бабы, а не избалованные мажорки, которым все всегда подносится на блюдечке.

"Нет, нет, пожалуйста, не надо, — жалобно умоляет прежняя Агния, для которой самым большим несчастьем в жизни было получить «неуд» на экзамене. — Пожалуйста, прекрати".

Сухие глаза горят огнем, а слезы, которые вдруг перестали литься крупными солеными каплями, застыли на щеках тянущей корочкой. Я медленно опускаюсь перед Цербером на колени. Я, как могу, оттягиваю момент унижения, но вот уже стою перед ним абсолютно голая и трясусь от страха и стыда.

Цербер, не спеша, отщелкивает массивную ременную пряжку и расстегивает ширинку. Его пах на уровне моих глаз, и я вижу, как он спускает до колен брюки и боксеры.

Перед моим носом теперь маячит пронизанный набухшими темными венами член, головка которого покрыта липкой, прозрачной субстанцией. Она мерзко пахнет, и меня еще не вывернуло на ковер только потому, что желудок абсолютно пустой. Я вообще уже забыла, когда последний раз ела хоть что-то.

— Олег, прошу тебя, возьми меня как вчера, — умоляю я, понимая, что просто не смогу коснуться этого губами.

— Давай же, Агния! Все нормальные бабы сосут у своих мужиков. — Он обхватывает член кольцом из пальцев и утыкает влажную головку в мои плотно сомкнутые губы. — Не выделывайся. От тебя не убудет.

Я пытаюсь шарахнуться в сторону, но Цербер грубо хватает меня за шею и еще настойчивее вдавливает свою плоть в мои губы. Так сильно, что они размыкаются, и его орган елозит уже по сжатым зубам. Слезы, которые, казалось, все иссякли, вновь начинают литься водопадом. Все, что я могу, — это всхлипывать и смотреть на него.

— Тебе бы лучше прекратить ломаться, и уже подарить своему мужчине бархатный минет, иначе братик лишится лекарства. И не только этого. Может вообще остаться без крыши над головой, и…

Перед глазами расплывается красная дымка, а его угрозы заглушаются тяжелым стуком собственного пульса в ушах. Сдаюсь. Он все равно сделает это со мной.

Я открываю рот и позволяю ему протолкнуть внутрь тошнотворный, солоноватый на вкус член. Вздрагиваю как от удара. Это словно пытка. Даже хуже, чем тот раз, когда он разрывал меня изнутри в душе.

С протяжным стоном Цербер продолжает давить мне на затылок, проникая все глубже, забивая рот полностью. Я задыхаюсь, захлебываюсь на суше, потому что твердый, как палка, предмет, упирается прямо в горло. Пытаюсь дышать носом, но он заложен из-за слез. В глазах темнеет, грудь сжимает от недостатка кислорода, а он проталкивает член все глубже.

Засунув его максимально глубоко, Цербер держит меня в таком положении, все сильнее стискивая волосы у самых корней.

Вдруг ослабляет хватку и выходит полностью. Я откашливаюсь и судорожно хватаю ртом воздух, который уже не насыщает кислородом. Я не чувствую под собой опоры, и даже не пытаюсь утереть слюну, которая течет нон-стоп.

— Вот, хорошо. Продолжай в том же духе. Только зубами не порежь.

Вновь хватает меня, дезориентированную и жалкую, за шкирку, как котенка, и во второй раз насаживает мой рот на еще более твердый член. Я пытаюсь ему помешать, упершись ладонями в бедра Цербера. Но он, большой и сильный, просто не обращает внимания на мои трепыхания и продолжает трахать мой рот, вталкиваясь в него часто и резко.

Когда у меня начинаются рвотные позывы, он дает мне отдышаться, оставив мой ноющий рот. Пауза ничтожно мала. Он вновь наматывает мои волосы на кулак. Я вскрикиваю от резкой боли, и Цербер пользуется моментом: опять вторгается в мое тело. Он душит меня, принуждая взять член почти целиком. Я чувствую, как он пульсирует в моем горле и в ужасе замираю.

Выругавшись и еще сильнее прижав меня к своему паху, Цербер чуть подается назад, и мое саднящее горло заливает густой, отвратительной на вкус жидкостью.

— Глотай, девочка. Вот так, — хрипло шепчет он, не позволяя мне выпустить обмякающий член изо рта.

Я глотаю это вперемежку со своими слезами, понимая, что вот-вот захлебнусь.

Наконец он оставляет мой рот и разбрызгивает остатки теплой спермы мне на лицо.

Я сижу у его ног и оттираюсь от его отвратительных следов тыльной стороной кисти. Цербер всегда кончает мне на грудь, пусть даже это будет последняя капля семени. Это часть его ритуала унижения.

Хоть бы он просто ушел сейчас. Просто оставил меня в покое. Но такое невозможно.

— Ты точно не от мира сего, Ася, — проговаривает, натягивая брюки. — Ну ничего, я научу тебя быть правильной бабой, которая кайфует от мужского члена. Пойди умойся, а то сил уже нет смотреть, как ты мажешь сопли.

Я пропускаю мимо ушей и издевательские фразы и надменный тон. Единственное чего я хочу, — это остаться наедине с собой. Хотя бы на пять минут. Мне бы исторгнуть его из себя. Как же я ненавижу этого человека. Он научил меня ненавидеть. Пылко. Пламенно. Всеми силами души.

Поднимаюсь и пошатываясь бреду в ванную. Оказавшись внутри, с трудом запираю защелку — пальцы так трясутся, что даже это для меня сейчас сложно.

Я умываю лицо и шею большими пригоршнями прохладной воды, которая тут же теплеет, попадая на мою горящую болезненным жаром кожу. Меня мутит. Содрогаюсь от липкого омерзения, пропитавшего меня насквозь.

Я решительно засовываю в рот два пальца и с силой давлю на корень языка. Мне нужно избавиться от него. Если бы эта сволочь вросла в мою кожу, я бы срезала его острым ножом.

— Ненавижу, — шиплю я еле слышно, смотря на себя, слабую и пережеванную Цербером. — Сволочь. Ненавижу.

Я укутываюсь в банный халат, стараясь не касаться собственного тела, которое мне больше не принадлежит. Его продали без моего ведома. Один из самых близких мне людей продал.

— Ася, — рявкает он, и я зажимаю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. — Иди живо сюда!

Нет, нет, я не пойду. Я останусь здесь.

Только вот безопасность этого закрытого от него пространства мнимая. Этот человек не только высадит дверь, чтобы меня достать, но и от целого дома ничего не оставит.

Сейчас будет что-то страшное. Точно знаю. С этим животным не может быть по-другому. Боже, помоги.

Я выхожу из своего укрытия и максимально медленно, растягивая каждый шаг, бреду к нему. Не чувствую под ногами пола и вот-вот рухну. Хорошо бы упасть в обморок, впасть в кому, уйти в себя. Неважно, лишь бы не чувствовать всего, что он со мной делает. Но это было бы слишком милосердно. Я чувствую все, как бы ни пыталась забыться.

Цербер развалился в кресле и смотрит в потолок пустым взглядом. На небольшом столике рядом с ним валяется кредитка, запачканная белым порошком. Та же субстанция покрывает тонким мучнистым слоем и краешек стеклянной поверхности столешницы.

— Что ты там мнёшься? — ухмыляется он. — Подойди уже.

Повинуюсь, пересиливая себя. Мой разум борется с собственным телом. И побеждает.

Цербер грубо хватает меня за запястье, которое и так уже все в синяках, и усаживает себе на колени. Прижимает меня к влажному и горячему, как печка, торсу и засовывает руку под халат. Он больно сжимает грудь и начинает хрипло шептать:

— Ну не дуйся, малыш. Я все сделал. Вот смотри, — тыкает мне в лицо экран своего телефона, но я ничего не могу разглядеть из-за слез, стоящих в глазах. — Я Ленке команду дал. Завтра у малого будет весь курс препарата. И на лечение дам сколько надо. Видишь, как оно работает? Ты мне хорошо делаешь, и я тебе плачу той же монетой.

—Спасибо, — шепчу я, проваливаясь в пропасть.

— Спасибо? Этого мало, — тычет пальцем себе в щеку. — Целуй давай.

Я касаюсь грубой колючей поверхности губами, точно зная, что это просто уловка. Он, вероятно, уже придумал, как унизить меня еще сильнее.

—Хорошая девочка, — проговаривает Цербер, развязывая пояс моего халата. — Ты красивая, Агния. Была бы другая, я бы и на раз попользоваться не взял. Давай, приведи себя в порядок. Надень что-нибудь сексуальное, чтобы не быть синим чулком. Едем в клуб, хочу оторваться.

Я знаю причину этой внезапной доброты, и стараюсь воспользоваться его приходом.

— Олег, уже очень поздно, и я хочу спать.

Его зрачки, кажется, пожрали всю радужку, и этот безумный взгляд черных глаз обрушивается на меня душащей волной. Цербер сжимает мое тело так сильно, что от боли сложно дышать.

— Я сказал, что мы едем отдыхать, — рычит он. — Если через пятнадцать минут не будешь готова, потащу в халате.

Он делает из меня шлюху. И неважно где: у себя в спальне или на людях. Платье, в которое Цербер нарядил меня собственными руками, выставляет мое тело на всеобщее обозрение. Стоит мне сделать слишком широкий шаг, как показывается белье, а если чуть податься вперед, то грудь почти вываливается из корсетного верха.

Я сжимаюсь в комок на мягком сиденье и стараюсь прикрыть руками глубокое декольте. У меня нестерпимо болит голова от грохочущей музыки, и хочется только одного: чтобы он провалился сквозь землю. Но Цербер, перевозбужденный коктейлем из запрещенных веществ и крепкого алкоголя, блуждает по моему полуголому телу похотливым взглядом и сально хихикает. Его мощная грудная клетка вздымается в вырезе расстёгнутой рубашки, а на лбу блестят капельки пота. Зрачки огромные, какие бывают только у наркоманов.

— Ну что ты скрючилась и смотришь на меня волком, Агния? — перекрикивает он долбящие басы, и я вздрагиваю от его голоса, который стегает плетью. — Неужели так противен? Те, что были до тебя, вроде, не жаловались.

— Олег, я прошу тебя, найди себе кого-нибудь другого. Многие женщины будут счастливы с тобой. Я же не подхожу тебе.

Меня тошнит ото лжи, которую приходится извергать словно рвоту. Такое чудовище женщина может терпеть только из-за тугого кошелька.

Цербер рывком поднимается на ноги и подходит ко мне. Плюхается рядом и сгребает меня в охапку. Его руки неизменно приносят мне боль — даже их самые мягкие прикосновения.

— Не неси чушь, Агния. Очень даже подходишь. Я не покупаю тех вещей, которые не моё. Правда, наскучившие или надоевшие вещи я выкидываю, но это не в твоих интересах, потому что куда выгоднее быть моей. Ты не представляешь, какие ужасные вещи могут произойти с женщиной, тем более такой юной и хрупкой, когда при ней нет нормального сильного мужика.

«Я не вещь! Не вещь», — стучит в разрывающейся от боли голове, но ему в лицо я улыбаюсь.

Улыбка моя искусственная, а в уголках глаз уже стоят слезы. Но Церберу все равно, насколько кукла сломана внутри, лишь бы завод не кончался, и она продолжала его развлекать.

— Уже лучше, Агния, — констатирует он и вдавливает кончики пальцев в мое бедро, — но ты все равно слишком напряжена. Тебе нужно выпить.

Берет со стола шот, в котором разные по плотности слои жидкости повторяют триколор, и подносит его мне, расплескивая липкий, остро пахнущий спиртом алкоголь на мое переливающееся золотистыми пайетками платье.

— Я не пью, — пытаюсь отодвинуть предложенный шот ладонью.

— И что с того? Неделю назад ты и не трахалась. Не строй из себя монашку, не с твоими данными, — отчитывает меня и впихивает рюмку в мои пальцы. — Пей сама, или я помогу.

Правило одно, и оно простое. Я в любом случае сделаю все, что прикажет Цербер — либо сама, либо он меня заставит. Подношу шот ко рту и смачиваю содержимым губы. Оно сладкое и жжется спиртом. Цербер смотрит на меня тяжелым взглядом исподлобья, пристально следя, чтобы я выпила все.

Я закрываю глаза и выпиваю содержимое рюмочки одним глотком. В голодный желудок падает настоящий огненный шар, который разливает свой жар по всему телу. Я закашливаюсь, утирая слезы, пролившиеся из уголков глаз.

Цербер болезненно гладит мою взмокшую спину своей большой, твердой ладонью. Каждый раз, когда этот человек касается меня, я едва сдерживаю крик. Вот и сейчас я втихаря закусываю костяшку пальца, чтобы не завопить.

— Агния, — знакомый звенящий голосок заставляет меня резко выпрямиться. — Вот, оказывается, как ты скучаешь по семье.

Алекс плюхается рядом со мной на диван и виснет у меня на шее. Я смотрю на Цербера и взглядом умоляю его ничего со мной не делать при подруге.

Он никогда меня не щадил, и сейчас ведет себя по отработанному шаблону: мое унижение должно быть возведено в абсолют. Цербер прижимает меня к себе еще крепче и засасывает в рот кожу на шее. Я мертвею от ужаса, а Алекс смотрит на это представление округлившимися глазами.

— Так вы мутите вместе? — проговаривает она, одернув яркий кроп-топ.

Ее красивое лицо искажается не омерзением или ужасом. Это удивление, перетекающее в яркое недовольство.

Я не вижу в глазах Алекс так нужной мне поддержки, пусть даже она и не знает ужасной изнанки моих с Цербером отношений. Там ревность. Господи, неужели моя лучшая подруга не шутила все это время? Алекс действительно считает его красивым мужчиной, с которым бы она не отказалась закрутить страстный роман? Я, что схожу с ума?

— Типа того, — отзывается Цербер, продолжая щипать мою шею губами. — А ты Алекс, да?

— Ага, мы с тобой пересекались на нескольких вечеринках, — улыбается она обольстительно и залпом выпивает один из разноцветных шотов, которыми заставлен весь стол. — Ничего, если я утащу у тебя Асю? Нам нужно носики попудрить.

— Она вся твоя, — разбитно отвечает Цербер, наконец убрав от меня руки. — Но ненадолго. Пудритесь в темпе.

Алекс хватает меня за руку, и вместе мы продираемся сквозь толпу, конвульсивно дергающуюся на танцполе. Сейчас мы останемся наедине, и она скажет, что все поняла, утешит. Лучшая подруга попытается убедить, что придумает, как помочь, и мне станет легче хотя бы от этой несбыточной надежды.

В небольшом женском туалете, оформленном рельефной штукатуркой, мы одни. Я обращаю внимание на зеркало, на котором кто-то розовой помадой написал красноречивое «slut». Всё вокруг словно насмехается надо мной, грязной и оскверненной. Все будто знают, что я всего лишь безвольная игрушка Цербера.

— И долго ты еще собиралась скрывать это от меня? — спрашивает, поджав пухлые губки и хищно сощурившись.

— Что это? — я не могу понять, почему ее тон такой злой и требовательный.

— Что встречаешься с Олегом, — уточняет Алекс, напоказ поправляя макияж перед зеркалом.

— Не встречаюсь я с ним, — отвечаю раздраженно, пытаясь защититься от глупых нападок лучшей подруги.

— Ага, конечно! Думаешь, я слепая? Я видела, как он тебя лапал в зале, а ты была не прочь. Как ты могла, Агния? — шипит она так зло, что я вся съеживаюсь.

Я готова расплакаться от обиды. Как так получилось, что мой родной человек делает мне больнее Цербера?

— Алекс, все сложно, — бормочу я беспомощно.

— Ничего сложного, Агния, — передразнивает Алекс мою манеру речи. — Ты просто обскакала меня, зная, что я сохну по Олегу. Переспала с ним, да?

— Алекс, что ты говоришь? Я не знала, что он тебе настолько нравится, — хватаю подругу за руки. — Он мне не нужен, слышишь?

— Значит, да. — смотрит на меня с пренебрежением. — Вот оно как. Ты мне вешала лапшу на уши, что ждешь того самого, особенного, а сама втихушку подложилась под Олега. А он мне реально нравится. Я все пыталась его завлечь, а ты взяла и все испортила.

— Так забирай, — выкрикиваю я, взбешенная ее глухотой к моим словам.

Я выбегаю из туалета, потому что нет сил больше находиться с ней в одном помещении. Нет сил терпеть ее нападки и обидные слова. Цербер насилует меня, а Алекс думает, что я захотела этого сама.

Как она, моя лучшая подруга, может не видеть, что он сделал со мной? Как может желать это чудовище?

Мне хочется бежать прочь, но вместо этого я возвращаюсь к нему. Потому что, если сбегу, Цербер достанет меня хоть из-под земли. И накажет не только меня, но и мою семью.

Я сажусь рядом с ним, развалившимся на диване и пускающим в потолок сизые дымные кольца.

— Где подружку потеряла? — хрипло спрашивает он, выпустив струйку дыма мне в лицо. — Попка у нее, кстати, ничего. Рабочая. А вот ротик так себе. Губы перекачанные. Не люблю такие. Сосут плохо, потому что чувствительность снижена.

— Олег, прошу тебя, не трогай Алекс, — прошу я, прекрасно зная о его репутации.

Олег меняет женщин как перчатки. Нет, не так. Он пользует их как дешевые вещи, потребляет как фастфуд. Цербер ненасытен, и по его полному похоти взгляду я понимаю, что одной меня этому чудовищу мало, даже когда он делает это со мной сутками.

— Не трогать Алекс, да? — усмехается он. — Бедная ты наивная овечка, Агния. Она сама хочет, чтобы я ее трахнул. Глазками стреляет каждый раз, как пересекаемся. Или ты думаешь, я таких вещей не замечаю? Ты тоже так смотрела тогда, на веранде.

— Олег, пойдем танцевать, — вклинивается вернувшаяся Алекс в наш разговор и тянет его за руку. — Хватит уже тут сидеть с нашей отличницей.

Она вела себя так, сколько я себя помню. Если у меня появлялась игрушка, которая нравилась ей и которой я не желала делиться, Алекс просто отнимала ее у меня. Если же я заводила нового друга, она делала все, чтобы переманить его на свою сторону. То же самое происходило и с парнями. Я прощала ей все эти выходки, но сейчас подруга пытается обратить на себя внимание настоящего хищника.

— А пойдем, — весело отзывается Цербер.

Он смеряет меня презрительным взглядом, и уже сам тащит Алекс на танцпол. Они весело смеются и перебрасываются шуточками, которые тонут в громкой музыке.

Оба тусовщики. Им комфортно в неоновых вспышках. Их тела двигаются в ритм музыке и друг другу. Они часть толпы, и в то же время увлечены друг другом. Одурманенные адреналиновым безумием, оба страстно желают сделать мне больно.

Церберу не удастся вызвать во мне ревность. Я бы даже обрадовалась, что он увлекся другой женщиной. Но эта другая — моя лучшая подруга, и она из кожи вон лезет, чтобы показать, что желаннее и сексуальнее меня.

Хоть мы и дружим почти с пеленок, Алекс всегда мне завидовала. Она постоянно перекраивает себя: то меняет форму носа с помощью ринопластики, то осветляет волосы. Но так и не может добиться идеала, к которому так стремится. Однажды моя лучшая подруга призналась, что хотела бы выглядеть как я, но не может, как бы ни пыталась.

Она старательно обхаживает Цербера. Развратно трется об него попой и грудью. А он лапает ее, не стесняясь, и поглядывает на меня. Алекс улыбается и позволяет ему это. Она даже сама укладывает его медвежьи лапы себе на бедра.

Это какая-то изощренная пытка. Мама считает Цербера добрым и милым, а лучшая подруга готова глотку мне перегрызть, лишь бы быть с ним.

Я уже без его указки беру со стола шот и выпиваю его. Люди пьют, чтобы забыться. Вдруг и мне поможет? Во рту горечь, желудок горит, а зрение мутится, но внутри все так же тупо ноет.

Цербер что-то вкладывает в руку Алекс, и та идет в сторону бара. А эта сволочь, довольно ухмыляясь и поправляя пряжку ремня, возвращается ко мне.

— Ревнуешь, Ася? — зубоскалит он, схватив меня за руку. — Подружка у тебя огонь.

— Олег, прошу тебя, не вмешивай Алекс во все это.

— Не переживай, Агния, меня на всех хватит. И на тебя, и на нее. Или ты хочешь, чтобы я был только с тобой? Признайся уже, что ревнуешь и не хочешь, чтобы я трахал попутно твою подружку, которая уже потекла.

— Ты прав, я ревную, — соглашаюсь я, не желая, чтобы Алекс подверглась той же пытке, что и я. Она просто не понимает, какой Цербер на самом деле.

— Пойдем со мной. — приобнимает меня за плечи и крепко сжимает их. — Докажешь, что реально меня хочешь.