Глава 12 · Танцы и ром

Мы договорились. Лоа признали старшинство Анубиса и дали ему особую клятву, что исполнят все обязательства. Не только отработают за возвращение Барона Самеди, но и будут соблюдать «правила проживания» на моей территории. Достаточно строгие, но справедливые: лояльность мне и моим потомкам, никакого чёрного колдовства и не вовлекать в культ вуду русских. Но и я должен постараться: найти пропавшего лоа и покарать тех, кто его запер. В принципе, нормальный взаимовыгодный договор. А я так и вовсе выиграл больше всех: если бы не эта трагедия, мне в любом случае пришлось бы разбираться с этими лоа, только уже после возвращения из Парижа.

— И последнее. Где нам искать эту Мамашу?

— Мамашу Бриджит, — подсказала Эрзули. — При встрече называйте её полным именем, она бесится, когда его сокращают.

— Так где? — я обернулся к Папе Легба.

— Естественно, на кладбище, — усмехнулся старик. — Где ещё можно найти лоа, охраняющую могилы? Я провожу вас прямо к ней, чтобы вы не заплутали.

— Тогда я вам больше не нужна, — Эрзули ухмыльнулась. — Прощай, князь.

Повернувшись к Тане, она окинула её внимательным взглядом и сказала:

— У меня есть для тебя пророчество, девочка. Когда король потеряет голову, а королева научится летать, когда девять и один преступят запретную черту и всё будет потеряно, следуй за своим мужчиной, куда бы он ни шёл.

Таня удивлённо моргнула.

— Что это значит?

— Без понятия, — Эрзули расхохоталась. — Я изрекаю пророчества, а не толкую их. Найди какого-нибудь умника, чтобы он объяснил тебе.

И, продолжая смеяться, лоа растаяла в воздухе.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой Папа Легба. — Она регулярно предсказывает всем непонятную бессмыслицу. Ей просто нравится наблюдать, как люди пытаются найти в ней тайный смысл.

— Тогда не будем задерживаться. Далеко ваше кладбище?

— Успеем, до утра ещё далеко. Ещё стаканчик рома, — лоа щёлкнул пальцами, подзывая официанта, — и можно ехать.

* * *

Некоторые говорят, что все кладбища похожи друг на друга, если не визуально, то духом безысходности. Не верьте им! Они ничего не понимают в загробном покое. Уходящие за грань накладывают отпечаток на место своего последнего пристанища. Праведники оставляют после себя светлую печаль и лёгкую грусть, дурные и злые — тоску и серость, весельчаки и добряки наполняют пространство вокруг своих могил неуловимым покоем, а вокруг усыпальниц философов тянет на размышления о смысле жизни. Не требуется быть некромантом, чтобы это почувствовать, нужно всего лишь остановиться и ощутить следы ушедших.

Кладбище, куда привёз нас Папа Легба, отличалось атмосферой от всех виденных мной раньше. Удивительно, но здесь царил дух бесшабашного веселья и разгула. Мне даже показалось, что над могилами плывёт еле слышная бодрая музыка.

— Нам сюда, — Папа Легба спрыгнул с пролётки, на которой мы приехали, и бодро двинулся к кладбищенским воротам. — Идите за мной и не отставайте.

Он указал на ближайшую могилу тросточкой.

— Обратите внимание на любопытный факт. Первая могила обязательно посвящается Барону Самеди, чтобы он взял кладбище под свою опеку. На ней же оставляют приношения ему: ром, сигары и жгучий перец. Здесь же в День Мёртвых устраивают празднество в его честь. Танцуют, поют и радуются жизни.

— Радуются? На кладбище? — переспросила Таня.

— Какая разница, где именно радоваться? Если ты живой, то можешь радоваться в любом месте. Это мёртвым уже всё равно, а пока не умер, будь добр, веселись, пока есть возможность.

Папа Легба развернулся и быстро пошёл между надгробных крестов. Он двигался без всякой системы, то неожиданно сворачивая, то выписывая между могилами петли. Пока в какой-то момент резко не остановился и указал рукой на большой каменный склеп.

— Вам прямо за него. Слышите шум? Мамаша там, вы ни за что не пропустите её. А я, уж простите, не хочу с ней связываться.

Он изобразил поклон и растворился в воздухе, будто его тут и не было. Мы с Таней переглянулись и пошли в указанном направлении.

Мы приблизились к склепу, и неясный шум превратился в музыку. Кто-то бренчал на гитарах, гремел маракасами и бил в барабанчики. И, не слишком попадая в такт мелодии, звучала песня.

— Ай, Мамаша грустит! — выкрикивал слова приятный баритон.

— Мамаша грустит! Мамаша грустит! — вторил ему хор.

— Грустит наша Мамаша Бриджит!

— Наша Бриджит! Наша Бриджит! — отзывался нестройный хор.

— Ай, давайте её веселить! Ром несите, несите скорей!

— Сигары и ром для Мамаши Бриджит! — дружно завопил хор, выбивая такт ногами.

Стоило обогнуть склеп, как перед нами открылась поразительная картина. На могильных плитах приплясывали скелеты, пара десятков, не меньше. Ещё штук восемь с музыкальными инструментами в руках сидели в сторонке и с жаром играли весёленькую мелодию. А перед ними стоял солист этого некро-музыкального коллектива в позе оперного певца и пел во всю мочь.

Посреди этого безумия в лунном свете танцевала женщина в чёрном платье — та самая Мамаша Бриджит. Лицо у неё было бледным, походящим на череп, но тем не менее миловидным. Перья, украшавшие чёрную шляпу, и фиолетовая шаль на плечах развевались, когда она кружилась и выкидывала коленца. Можно было принять танец за безудержное веселье, если бы на её щеках не блестели слёзы, а рот кривился, будто от плача.

— Неси…

Скелет-солист увидел нас и замолчал на полуслове. Следом за ним замерли музыканты, а затем и остальные скелеты. Мамаша Бриджит остановилась и недовольно рявкнула:

— Что такое, падаль? Я не закончила танцевать!

Затем резко обернулась и уставилась на нас рассерженным взглядом.

— Tabarnac! Смертные!

Она заковыристо выругалась на смеси французского, кельтского и какого-то африканского наречия. Пожалуй, так не выражалась даже Диего, известная любительница сквернословить.

— Как вы посмели явиться без приглашения⁈ Вы помешали мне, а значит, пришёл ваш час!

Её рука вытянулась в нашу сторону, и вокруг пальцев начала собираться тьма, заметная даже в ночной темноте. Что-то из смертных проклятий, фонящее в эфире могильным холодом и сырой землёй.

Я сделал шаг вперёд, загораживая Таню, и щёлкнул пальцами, резко обрушивая на Мамашу волну эфира. Отчего её заклятье слетело с руки и развеялось над могилами.

— Va chier, mange la merde!

Разозлённая Мамаша всплеснула руками, посылая в меня россыпь чёрных игл. Три раза ха! Отбить такое не сложнее обычного всполоха.

— Мадам, не стоит так нервничать, — я улыбнулся ей.

Скелеты, проявляя неожиданную прыть, разбежались в стороны и попрятались за могильными крестами. А Мамаша разошлась не на шутку, бранясь и швыряясь в меня чем-то вроде всполохов, только чёрными. При этом она ругалась как сапожник, упоминая мою родню до десятого колена. Да, она была лоа, бесспорно. Вот только сейчас она стала слишком материальной, слишком вещественной, а на этом поле ей было сложно тягаться со мной.

— Да пошёл ты! — она топнула ногой, обессиленная и разозлённая. — Что тебе надо, mon hostie de sandessein⁈ Я не звала тебя, не звала! Уйди, откуда пришёл! Уйди!

Мамаша плюхнулась на могилу, прижала ладони к лицу и разрыдалась, как самая обычная женщина. Шляпа с её головы упала на землю, а чёрные волосы разметались по плечам.

— Подожди, Костя, — Таня отодвинула меня. — Здесь надо по-другому.

Она подбежала к плачущей лоа, обняла и стала гладить по голове, нашёптывая ей что-то на ухо. Я демонстративно отвернулся, чтобы не стеснять Мамашу, но вполглаза поглядывал за обстановкой. Рыдания постепенно стихли, и женщины начали о чём-то шептаться. Через несколько минут скелет-солист тихонько к ним подполз, сжимая в руках почти полную бутылку. Мамаша сурово зыркнула на него, но подношение всё же взяла и хорошенько приложилась к горлышку.

— Слышь, как тебя? — наконец она обратилась ко мне.

— Костя, — подсказала Таня, — князь и бывший некромант.

— Врёшь! Бывших не бывает, их Хозяйка вот так в кулаке держит.

— Ни капельки! Ты сама посмотри, видно же.

Вперив в меня тяжёлый взгляд, Мамаша почти минуту хмыкала на разные лады, а потом покачала головой и снова отпила из горла.

— Чего только не бывает, а! Костя, значит? Будешь, Костя?

Она протянула мне бутылку, ехидно прищурив глаза. Скелет за её спиной замотал черепушкой и принялся делать знаки, чтобы я не пил предложенное пойло. Но я всё-таки подошёл, взял бутылку и сделал несколько глотков. Исключительно для установления дружеских отношений.

Это был не просто ром, а ром, настоянный на самом жгучем перце. Адская обжигающая смесь, вспыхнувшая негасимым пламенем ещё в пищеводе. Но я не подал виду, а только крякнул и занюхал рукавом камзола. Мой домашний любитель крепкой выпивки Киж тоже экспериментировал одно время с перцем и все результаты обязательно приносил на пробу. Так что у меня был опыт употребления чего-то подобного.

— Действительно, некромант, — усмехнулась Мамаша. — Любой другой уже бы скопытился. Ну, говори, зачем пришли?

Она вернула шляпу на голову, встала и посмотрела мне в глаза.

— Что произошло с Бароном Самеди?

Я заметил, как она вздрогнула.

— Нет его! Нет больше Субботы! — выкрикнула Мамаша, отступив на шаг. — Его убили, понял? Убили…

Она закрыла лицо ладонями и всхлипнула. Таня снова кинулась её утешать, а скелет начал подсовывать ещё одну бутылку. Вот так мы и беседовали, успокаивая лоа, как обычную расстроенную женщину на грани истерики. Но в конце концов я смог убедить её, что могу помочь, и она рассказала всё, что знала.

* * *

Суббота держал рядом с городом двух бокоров. Чтобы самому не воплощаться каждый раз, когда надо злую душу успокоить. Ну да, он позволял им кое-что делать. Смертное проклятие там наслать или зомби поднять. А как иначе? Бокоры тоже кушать хотят, а делать амулетики, как эта Лаво, они не могут, другая сила у них.

Месяц или два назад к одному бокору начал белый человек приходить. И так его обхаживал, и эдак. Деньги давал, ром дорогой. А взамен просил показывать колдовство всякое. Сначала безобидное, потом и до смертного проклятия дошло. А затем уговорил бокора показать, как делают зомби.

Чтобы поднять покойника, мало обладать колдовской силой и знать правильный ритуал. Невозможно пришить душу к мёртвому телу, требуется участие самого Субботы, чтобы он дал свою силу и разрешил тронуть запретное.

Бокор призвал своего патрона, и Суббота явился, как обычно это делал. Во плоти, в виде мужчины в чёрном костюме и шляпе. Вот только обратно, туда, где обитают лоа, он уже не вернулся.

* * *

— Я не знаю, что там произошло, — говорила Мамаша Бриджит глухим голосом, хмуро глядя в темноту. — Когда я появилась там, бокор был мёртв. А от Субботы не было даже следа. Он исчез, и наша с ним связь оборвалась. Будто он умер, или его убили. Я искала, долго искала, везде, где можно. И не нашла ничего.

— Когда это произошло?

Мамаша дёрнула подбородком.

— Не помню. Пять, шесть, семь дней назад.

— Как выглядел тот белый человек?

— Откуда я знаю? — огрызнулась Мамаша. — Я не слежу за мужем и его бокорами.

— Но, может, он рассказывал что-то или упоминал?

Она только пожала плечами и фыркнула.

— Всё, хватит. Я устала говорить с вами. Ночь ещё не прошла, и я буду поминать Субботу, как он это любил. Эй, бездельники! Почему я не слышу музыки?

Скелеты тут же полезли из своих укрытий, схватили инструменты, и снова над могилами зазвучала песня. А лоа встала и подняла руки над головой, собираясь танцевать.

— Ай, Мамаша грустит!

— Мамаша грустит! Мамаша грустит!

— Грустит наша Мамаша Бриджит!

Мы с Таней переглянулись и пошли в сторону выхода с кладбища.

— Он говорил, — бросила Мамаша нам в спину, — что у того белого порченый источник силы. И смеялся, что белый его тёзка.

Я обернулся.

— Тёзка?

Мамаша не ответила, пустившись в пляс под громкий стук барабанов. Но мне и не нужен был ответ, чтобы понять, кто это был.