Глава 12

Юна

Natasha Bedingfield — Soulmate

Так как одна юная мадам не хотела засыпать, по итогу мы благополучно проспали до полудня. Наверное, и дальше бы не вставали, если бы меня не разбудил без конца трезвонящий телефон. «Аська», — высветилось на экране, когда я с трудом разлепила веки, и приподнятое настроение сразу скатилось до нуля. Сестра звонила по нескольку раз на день, но я не была готова говорить. Пока нет. Знаю, что она найдет убедительные доводы простить ее, поэтому не хочу.

Поднявшись с кровати, не ежусь от холода, как могло быть, а иду по теплому полу в одной майке вниз и с трудом верю в то, что уже с утра не нужно ломать голову над поисками еды — холодильник ломится от продуктов. Вчера я пообещала Феде, что хорошо отдохну и не буду сильно напрягаться, но уже минут через пять моя совесть начинает вопить, чтобы я была хоть чем-то полезна. Не могу я просто лежать и ждать чего-то. Если не займу руки, к вечеру отправлюсь в психушку.

А так как чувствую я себя довольно неплохо, позавтракав яичницей и кофе — запомнила, как в прошлый раз его делала Паулина, я начинаю мыть посуду и так увлекаюсь, что до блеска вычищаю стол и плиту. Хотя нужно отметить, у Дыма и так достаточно чисто, но я слишком хочу отблагодарить его, чтобы оставаться безучастной.

Разбудив и накормив Лису, усаживаю ее смотреть мультфильмы, а сама беру модный пылесос, который нашла на кухне в углу, и собираю крошки с пола. Ну ладно, начинаю с них, затем перемещаюсь в коридор. Правда, Лиса уже через минуту спрыгивает с дивана и требует тряпку — мамина помощница. Протирать пыль — ее любимое занятие, только здесь сильно напрягаться не приходится, поверхностей-то почти нет.

В результате, увлекшись уборкой, из-за шума не слышу, как возвращается хозяин квартиры. Поэтому удивляюсь, когда пылесос с гулким мычанием вдруг замолкает.

— Это ты так отдыхаешь? — спрашивает, а я не могу понять его настроение ни по лицу, ни по голосу. — Когда я говорил, что ты можешь помочь, я не имел в виду превращать квартиру в стерильную зону. Уборка окончена.

А вот сейчас он отчитывает меня, как ребенка. Киваю в ответ, потому что привыкла молчать. Киваю и отхожу к раковине, чтобы промыть стакан после Лизкиного сока, а на самом деле просто прячусь.

Не могу.

Всю мою жизнь меня отчитывали все кому не лень. Я всегда и во всем была не такой: сначала плохая дочь, потом плохая подруга, сейчас плохой работник и хреновая мать. Иногда мне даже не верится, что один человек, то бишь я, может быть настолько плох во всем. Но окружающие люди бывают убедительны.

Никто, кроме папы, никогда не защищал меня, а сама защищаться я не умела. Научилась только ради Лисы. Я никому не дам ее в обиду, она вырастет другой — той, кто не прикусит язык в ответ на хамство. Она уже растет бойкой малышкой.

— Эй, а кто тут у нас Золушкой подрабатывает?

— Я Солуска! — выдает довольная моська, и я улыбаюсь сквозь слезы.

Дым подсаживает малышку, чтобы та протерла чудо-тряпкой кухонные шкафы, скользит по мне взглядом, но затем резко возвращает его. Ставит Лису на ноги и подходит ближе.

— Все в порядке?

Быстро-быстро моргаю, чтобы высушить чертовы слезы, и киваю так, что голова, кажется, отлетит. Только он не верит мне, я уже заметила: он всегда поджимает нижнюю губу, когда ему не нравится то, что слышит.

— Я бываю резок, работа обязывает, — объясняется спокойным голосом. — Я не хотел тебя обидеть. Спасибо за то, что сделала, но лучше направь все силы на себя и свое здоровье. Тебе это нужнее.

Мне никто, кроме папы, никогда не говорил подумать о себе. Наоборот, все твердили, что я слишком мало думаю о них, что я недостаточно для них делаю, не так люблю и все в духе.

— Хорошо, — стараюсь ответить уверенно, хоть и перестала дрожать буквально сейчас. Перед Дымом совсем не хочется выглядеть испуганной овечкой, он не оценит.

А с каких пор мне интересно, что решит?

Пока ломаю голову, тот уже достает из холодильника сэндвич и кусает его на ходу. Вместо того, чтобы доесть вчерашнюю бесподобную курицу, я ведь могу и разогреть. Отвлекает от путаных мыслей очередной звонок Аси, он же возвращает в реальность, где Дым и без меня справится. Кто я вообще такая, чтобы лезть к нему? Он дал мне крышу над головой, душу-то не открывал.

Следом меня зовет Лиса, за что я благодарна ей до луны и обратно. Предлагаю малышке карандаши, раскраску и стараюсь следить, чтобы та не решила устроить художества на стенах. Не должна, но мало ли.

После того, как мы выбираем рисунок — три всеми любимых кота на прогулке, я решаю-таки набрать Вознесенских, чтобы извиниться и узнать, какой мне вынесли приговор. Долго слушаю гудки, но никто не отвечает. А когда смотрю в экран на списки несохраненных номеров, понимаю, что не хочу восстанавливать старый. Какой смысл? Кому он нужен, кроме рекламы стоматологий? Маме? Ха-ха, мама мне не звонит. Она вообще никому не звонит, только мантры слушает вечно.

Жаль, конечно, что клиенты потеряют меня, но, если понадобится, я многие телефоны знаю наизусть, а самые важные записала в блокноте. Остальные при желании тоже достану. Потом, не сейчас, я все равно несколько дней не смогу работать.

Нахожу в интернете номер «Квадрата» и, дозвонившись, объясняю ситуацию Полине, администратору. Она обещает прикрыть меня перед Скелетиной, но только до среды. И это намного больше, чем я могла рассчитывать. С улыбкой засматриваюсь на Лису, которая, высунув язык наружу и сдвинув бровки, уничтожает карандашами лист бумаги. У нас так давно не случались подобные выходные, что я уже и забыла, как волшебно это может быть.

— Мама, — зовет Лиса и затем шепчет на ухо: — А мосно дядя посалник будет моим плинцем?

Я застываю, потому что именно в этот момент встречаю его взгляд. Переодевшийся Дым появляется в зале, объединенном с кухней, и смотрит во все свои серые глаза. Я многого в жизни не понимаю, знаю, что неважно разбираюсь в вербальных сигналах, но разгадать, о чем думает этот мужчина сложнее, чем понять код самого да Винчи.

— Конечно. — Я целую Лису в макушку и пытаюсь укусить за ухо под ее звонкий смех.

Все лучшее детям.

— Будешь чай? — облако мыслей рассеивается от низкого голоса.

— Нет, спасибо, — слишком быстро отвечаю я и тут же пытаюсь исправиться: — Выпила кофе. Надеюсь, ты не возражаешь.

Опускаю глаза, но через силу снова поднимаю на него.

— А я, пожалуй, выпью, — игнорирует мои слова. — Как ты себя чувствуешь?

Он подходит ближе, садится на подлокотник дивана, в то время как Лиса, наоборот, вскакивает и начинает кружиться под музыку из любимой рекламы про младенцев.

— Хорошо. Прополоскала и запшикала горло лекарствами, которые ты купил, надеюсь, обойдется. Если бы это была ангина, я бы уже не смогла говорить — у меня всегда так. Наверное, ты прав, и мне нужно было просто хорошенько поспать.

Дым кивает, глядя на меня сверху вниз, а я, кажется, чувствую, как кровь в венах начинает циркулировать быстрее. Я знаю, что стремительно краснею, точно распознаю жар, который растекается по рукам-ногам и устремляется к лицу. Срабатывает аварийная система, и я напрягаюсь в один миг. Потому что мне слишком хорошо, а это значит — жди беды.

И она всегда приходит, если ее очень ждешь.

Резко дергаю головой, словно предвещаю, что случится. Вижу, как Лиса, забравшись на стул, тянет ручки к электрическому чайнику, из которого идет пар. И уже знаю, что будет дальше.

Я двигаюсь точно молния: мимо Дыма, мимо барной стойки. Один выпад, второй. Вот Лизка берет двумя ладошками закипевший чайник, только приподнимает и вскрикивает, потому что горячий. Она выпускает его. Тот со стуком кренится на бок, вода разливается по столу. Я не думаю, подставляю руку и со всей силы швыряю чайник в раковину. С громким звуком. С шумом в ушах, мушками перед глазами и диким ужасом, застрявшим меж ребер.

Не думать, не думать, не думать, обожглась ли Лиса, ударилась или упала. Блок. Стиснув зубы разворачиваюсь, слышу плач будто издалека. И с протяжным стоном выдыхаю, совершенно не контролируя себя и звуки, которые издаю.

Дым рядом. Он одной рукой держит Лису за подмышки, другой бросает кухонные полотенца на стол и на пол.

— Черт, Юна!

Лишь после его слов замечаю, как покраснела моя рука. Она трясется, но я не чувствую боли. Шок это или что — я не знаю. Единственное, что меня волнует: Лиса в порядке, она не обожглась.

— Не реви, — говорит Лисе, когда та всхлипывает и готовится раскричаться от испуга. Без грубости, но так, как я никогда не умела. Так, что она слушается, и вмиг дрожащие губки перестают дрожать.

Приземлившись на свои две, малышка шмыгает носом и отбегает к дивану, где прячется в подушках. Она чувствует, что набедокурила, с этим у нее проблем нет. Но я не хочу, чтобы ощущала себя виноватой. Я обязательно скажу ей, что она не причем, когда…

— Ауч! — шиплю, потому что Дым засовывает мою кипящую руку под воду. Это отрезвляет. Замечаю морщинки в уголках серых глаз. Он злится? — Прости, — тотчас слетает с губ. — Прости, это все моя вина, я не предупредила, что так может быть. Ты у себя дома захотел чай, а я… Я просто пью все холодное, Лиса привыкла, что можно трогать все. Чайник у нас стоит аж на холодильнике, чтобы не достала, и на плите ничего не оставляю, ведь…

— Ты почему себя так не бережешь? — Дымов задает вопрос, на который у меня нет ответа.

Происходящее кажется абсурдом. Сейчас, когда мы залили кухню водой, Лиса капризничает, а я стою с красной рукой и снова порчу Дымову выходной, он спрашивает, почему я не думаю о себе.

— Держи! — почти рычит, когда пытаюсь двинуться. — Нужно держать под водой минут пятнадцать минимум.

— Да ничего, почти не болит, — бормочу через стиснутые зубы, потому что, едва достаю руку из-под ледяной струи, она начинает пылать. — Мазью помажу, и пройдет.

— Давай не будем спорить, кто из нас лучше разбирается в ожогах. Просто делай, как я говорю.

Он заставляет меня выпить таблетку обезболивающего и достает спрей-спасатель. Рука леденеет под краном, кажется, я держу ее под холодной водой целую вечность. Боль вроде бы и проходит, но, стоит только убрать ладонь, накатывает вновь. Чтобы не выдать себя, стискиваю челюсть так, что она в любой момент может треснуть.

Черт, как же больно!

Прикрываю глаза, потому что не могу врать — чертовски болит. Слеза, предательница, стекает по щеке, я чувствую, как оставляет мокрый след. И цепенею, когда Дым вдруг ее вытирает. Большим пальцем.

Что?

Он проводит костяшками линию вниз. По щеке и шее. Смотрит в глаза и тянет мою покрасневшую руку к лицу. Он дует на нее. Он на нее дует! Это не приносит облегчения, но так чертовски отвлекает! Дыхание приятно покалывает кожу то здесь, то там и очень сильно отвлекает. Пульс постепенно выравнивается, но вот через мгновение дает серьезный сбой.

На кардиомониторе это выглядело бы гигантской загогулиной, резкой, как молния. Потому что, едва я прикрываю глаза, чувствую приятный холодок на запястье рядом с обожженной кистью, а, открыв, вижу, что это его губы. Его губы, Дыма! Он целует, очень мягко касается моей кожи губами и смотрит исподлобья. Так глубоко, будто проникает в самую душу.

Фед смотрит, а затем мою руку покрывает толстый слой спрея. Она становится похожа на лапу белого медведя или снеговика, но мне не до шуток. Она болит, но я могу думать только о его губах, которые оставили на коже невидимый отпечаток.

— Должно стать легче, — хриплым тоном произносит Дым.

Мне кажется или все запуталось еще сильнее?