Глава 39

После обеда я решила ненадолго прилечь, так как сегодня во время уборки слегка потянула спину, за что заслужила целую лекцию от тети Хафизы. Она отчитывала меня со словами, что на таком сроке беременности уже нельзя носить тяжелое ведро с водой. Подумаешь, срок, всего седьмой месяц.

Проснувшись, открываю глаза и поглаживаю живот. Судя по всему, наш с Заидом сын тоже просыпается, потому что я чувствую, как он легонько пинается. Улыбка растягивает мои губы. В последнее время она уже не такая грустная. В какой-то из дней я просто отпустила Заида, отчаявшись ждать его чудесного появления. Не могу сказать, что смирилась, но, наверное, для меня стало более важным сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас. Бесполезно тешить себя призрачными надеждами, которые никогда не оправдаются.

В тот день меня разбудило ощущение, словно я услышала свое имя, произнесенное тихим голосом Заида. И это было настолько реально, что мои глаза распахнулись и начали шарить по комнате в поисках источника голоса. Сердце колотилось в неровном ритме, срывалось и замирало, а потом снова разгонялось. Я приложила руку к груди и, расплакавшись, последний раз произнесла слова любви, которые тот, кому они предназначались, уже не услышит.

Инас с Аруб в гостиной разбирают новый сложный узор для скатерти, тетя Хафиза замешивает тесто на хлеб, чтобы испечь его завтра рано утром. Я выхожу на улицу и присаживаюсь на скамейку, глядя на море. Как же мне иногда хочется начать писать стихи или сочинять музыку. Чтобы, любуясь шикарными закатами, придумывать что-нибудь вечное и незабываемое. Например, написать – хотя бы в своей голове – красивую мелодию, показывающую всю гамму чувств, которые я испытываю, глядя на заходящее солнце. Выразить всю боль и отчаяние по поводу исчезновения Заида и вложить в ноты ту любовь, которая ушла вместе с любимым мужчиной, и новую, которую я уже щедро дарю нашему пока нерожденному ребенку. Тетя Хафиза сказала, что я наверняка ношу сына, потому что, по ее словам, у таких женщин, как я, рождаются только сыновья. Не знаю, что она имела в виду под «такими женщинами», так как не стала делиться этим, но после ее слов я и сама поверила в то, что рожу наследника. Правда, без наследства, но я уже приняла решение хоть каким-нибудь образом применить свои скудные знания и умения, чтобы начать работать и дать своему ребенку все, что смогу.

Солнце уже практически спряталось за горизонтом, когда меня посещает очередная слуховая галлюцинация, и сердце внутри начинает трепетать. Я могу поклясться, что слышу, как тетя Хафиза спрашивает:

– Куда же ты пропал, сынок?

А за этим вопросом раздается до боли знакомый голос:

– Нужно было исчезнуть ненадолго.

Вскакиваю со скамейки и боюсь обернуться в сторону дома. Мне элементарно страшно посмотреть туда и осознать, что это игры моего разума, который все еще на что-то надеется. Полагаю, надеется тщетно, но разве можно вот так, за короткий срок, убить надежду? Переплетаю пальцы настолько крепко, что белеют костяшки, и пытаюсь сквозь шум крови в ушах услышать диалог, который ведется на заднем дворе, всего в нескольких метрах от беседки, в которой стою я, боясь пошевелиться. Мне слышен только глубокий тембр, резковатые нотки, которые присущи только его голосу. Даже когда он разговаривает ласково, я все равно их слышу. Он как будто впечатывает каждое слово в голову собеседника, поэтому его слова никогда не игнорируются и всегда воспринимаются всерьез.

– Джанан, – мое имя, произнесенное на выдохе, заставляет меня превратиться в каменное изваяние.

Из глаз бурными потоками выливаются слезы, заставляя меня зажмуриться. Тогда я тоже услышала только свое имя. Это наверняка снова галлюцинация. Но до чего же реальная.

Я слышу тяжелые шаги, которые стихают у меня за спиной, и, клянусь, могу почувствовать тепло большого тела прямо позади себя.

– Джанан, – еще один выдох, жар от которого я чувствую у себя на плече.

Делаю шаг вперед и медленно поворачиваюсь. Мне приходится схватиться за спинку скамейки, потому что внезапно ноги становятся ватными, колени слабеют, и я едва удерживаюсь в вертикальном положении. Это он. Живой. Осунувшийся и похудевший. Лицо хмурое, в грозном взгляде застыл весь пережитый страшный опыт, но теперь он пополнился еще остротой и пронзительностью, которые раньше лишь угадывались в нем, а теперь выступили на первый план.

Я жадно рассматриваю его, не в силах охватить картинку целиком. Замечаю надорванную мочку уха, широкий шрам на шее и еще один в углу глаза, лицо словно покрыто грубой темной коркой. Широкие плечи такими же и остались, но Заид определенно похудел, как будто высох. Соблазнительные губы вытянуты в тонкую линию, демонстрируя недовольство. Видимо, это последствия шока. Еще немного, и он придет в себя. Заид таким же блуждающим взглядом ощупывает меня с ног до головы, после чего впивается им в мое лицо.

Наконец я чувствую силу в ногах и бросаюсь к нему, но вместо теплых приветственных объятий он кладет руки на мои плечи и тормозит в нескольких сантиметрах от своего тела.

– Заид, – выдыхаю я, все еще растерянная от нашей встречи. – Ты жив!

– Жив, Амира, – сухо отвечает он, а я трясу головой, как будто пытаюсь сбросить с себя шок.

– Я – Джанан. Ты забыл? Но это ничего, уверена, память быстро к тебе вернется. У тебя тут такой большой шрам, – я тянусь пальцами к его шее. – Болит?

Заид легонько отбрасывает мою руку и делает шаг назад, выразительно глядя на мой живот. Я широко улыбаюсь сквозь слезы. Ну и пусть он меня не обнимает, это, видимо, от потрясения. Я буду улыбаться за нас двоих, и любить тоже. Во мне скопилось столько нерастраченных чувств, что я готова делиться ими с целым миром, и все равно еще много останется. Восторг затапливает меня, и я едва успеваю глотнуть воздуха, когда начинаю тараторить, быстрым движением вытирая слезы со щек.

– Видишь, да? Я беременна!

– Вижу, – мрачно отвечает Заид.

– Седьмой месяц уже. Сын очень активно толкается последние пару дней назад. А скоро будет еще чаще и ощутимее, так что ты сможешь почувствовать, как он это делает. А еще тетя Хафиза пообещала мне помочь продать украшения и купить на эти деньги одежду малышу. Сказала, что последние недели беременности пролетят так быстро, что я и не замечу, так что надо быть готовой к рождению ребенка. И тетя запрещает мне пить кофе, говорит, это вредит сыну. Это правда, Заид? Хотя откуда тебе знать? Ой, наверное, это было грубо. Ты меня прости, я просто сама не своя. Я ведь уже простилась с тобой. Думала, ты… – Я тяжело сглатываю. – Долго не хотела верить, хоть на меня и накатывало отчаяние. Но потом снова верила. Знала, что ты жив. А на прошлой неделе мне приснилось, что ты произнес мое имя. Как будто выдохнул с последним вздохом, и… Я так рада, что ты жив! Я…

Бросаюсь в его сторону, но торможу, когда он поднимает руку, останавливая мой поток слов. Смотрю на него с неуверенной улыбкой на губах. Я сказала что-то не то? Слишком много болтала? Ну конечно, он ведь отвык от меня почти за полгода. Теперь ему нужно время, чтобы снова привыкнуть. Но это ведь ничего. Я помогу ему. Научу снова любить меня. Он ведь любил, верно? Точно любил. Никакой другой мужчина, который не испытывает чувств, не станет так заботиться о женщине.

– Заид, сынок, пойдем накормлю тебя ужином, – раздается у него за спиной голос тети Хафизы. – Давай, тебе нужно поесть и отдыхать. И ты тоже, Джанан.

– Когда Валид приедет? – мрачно спрашивает Заид, повернувшись к тете.

– Не знаю, он не отчитывается. Приезжает, когда может. Думаю, скоро, ведь здесь он оставил женщину, о которой заботится.

Заид, кивнув, бросает на меня мрачный взгляд и уходит в дом вслед за тетей Хафизой.

Повернувшись лицом к морю, обнимаю себя за плечи и плачу. Что я сделала не так? Пытаюсь вспомнить все, что сказала Заиду, но все так размыто и расплывчато, что не могу сложить слова в предложения. Лепетала что-то, а что, толком не помню. Может, я и правда наболтала чего-то такого, что заставило его злиться? Мне бы радоваться, скакать вокруг него, самой накрывать стол к ужину, а я не могу сдвинуться с места. Такая обида растет внутри, что переворачиваются внутренности. Больно от того, что Заид не сжал меня в своих объятиях, не поцеловал и не сказал о том, как соскучился. Наверное, он впал в ступор, когда увидел меня. Это от счастья, успокаиваю себя, но выходит как-то неубедительно.

Возвращаюсь в дом, когда все уже сидят за столом.

– Джанан, присаживайся поужинай, – зовет меня тетя Хафиза.

Я останавливаюсь в нерешительности и украдкой смотрю на Заида, который сверлит меня тяжелым и все еще хмурым взглядом. Не понимаю, почему он злится. Разве не рад тому, что наконец-то станет отцом? Его ноздри широко и резко раздуваются от того, как он втягивает ими воздух.

– Я не голодна, спасибо.

– Тебе нужно есть, детка, – настаивает тетя.

– Ей нужно для начала покрыть голову, – рычит Заид негромко, но достаточно, чтобы я услышала. – В ее положении нельзя распускать волосы.

Метнув в него яростный взгляд, я с грохотом отодвигаю стул и сажусь прямо напротив него, чтобы у Заида не было шансов не смотреть на меня. Пускай любуется. Уж не знаю, какой змей его укусил, но он не имеет никакого права со мной так разговаривать. Сердце обливается кровью при взгляде на то, как он осунулся, но я не показываю ни своей жалости, ни боли. Пускай почувствует мою силу и несгибаемость. Уже, наверное, забыл, какой я могу быть. Не только покладистой и заглядывающей ему в рот. Я вообще-то тут умерла ста смертями, пока его не было! А он вот так встретился со мной!

Но еда застревает в горле, никак не желая проталкиваться дальше. Я пытаюсь запивать ее джаллябом, чаем, но это не помогает. Поблагодарив тетю Хафизу, встаю из-за стола и иду в свою комнату. За мной семенит Инас.

– Джанан, постой. Что такое? – обеспокоенно спрашивает подруга. – Ты разве не рада возвращению господина?

– Рада, Инас. А ты почему расстроена?

Только сейчас я замечаю, что подруга обеспокоена и как будто немного напугана. Ее взгляд мечется по сторонам, она прикусывает губу, а потом смотрит на меня и тяжело вздыхает.

– Что, если он решит взять меня этой ночью?

От ее вопроса меня окатывает волной жара в самом отвратительном смысле.

– Почему ты так решила?

– Тебя же нельзя, – она кивает на мой живот. – А он, наверное, давно без женщины. Зная его аппетиты, я могу предположить, что он захочет…

– Замолчи, – прошу усталым голосом. – Скажи ему, что любишь Валида.

– Это так не работает, – грустно заключает Инас, опуская взгляд в пол. – Валид должен разговаривать с господином, но он, скорее всего, не станет.

– Почему ты так решила?

– Потому что он слишком предан своему хозяину. Слушай, если он вдруг позовет меня на ночь, знай, что я совсем не хочу ложиться в его постель и иду туда против собственной воли.

От ее слов становится еще больнее. Теперь я вижу гарем Заида в совсем ином свете. Не все девушки хотели туда попасть, не все были готовы радостно прыгнуть на шелковые простыни и извиваться под мощным телом Заида. Может быть, даже были те, которые ломали себя, только бы остаться в гареме. Потому что, откровенно говоря, там все мы жили комфортно и в достатке.

Я беру подругу за руку и легонько ее сжимаю.

– Если бы у меня все еще оставалась какая-то власть, я бы с радостью замолвила словечко за вас с Валидом. Но, судя по всему, у меня не то что власти не осталось, я растеряла малейшее влияние на Заида. Прости.

– Не обижайся только на меня, если вдруг… Прошу тебя, не отталкивай меня.

Я молча обнимаю подругу, целую ее в щеку и, грустно улыбнувшись, иду в свою комнату. Какой смысл обижаться или злиться? Он ведь все равно сделает по-своему. Даже несмотря на то, что мы не в доме Заида, его власть все равно настолько ощутима, что спорить с ней бесполезно. Этот мужчина всегда берет то, что ему принадлежит.