Глава 9

На обратном пути мистер Брокколихат не проронил ни слова. Я тоже молчала. Знал ли он, какое задание мне дали на самом деле, так и осталось для меня тайной. Он распахнул мне дверь, я вышла у своего временного жилища, и кэб умчался прочь. Сторож, насмешливо цыкнув, приподнял шляпу, когда я вошла во двор отеля. А в фойе меня ждал сюрприз. Шумный, смешливый и поистине неожиданный.

— Дженни, я жду вас уже час с четвертью!

— Шарлотта?

Она сидела на диване с книгой и, увидев меня, сразу же заложила страницу, захлопнула синий томик и убрала его в карман платья. 

— Решила зайти к вам в гости, пошептаться.

Я улыбнулась, как того требуют приличия, и попросила экономку, чтобы в мой номер принесли чай и две чашки, а потом жестом пригласила девушку подняться на мой этаж.

— Пошептаться? — спросила я у нее, когда закрыла дверь в номер.

— Брат и сестра ходят по своим делам. Проводили меня сюда, я и присела в фойе.

— Без сопровождения?

— Но ведь я шла к подруге. Я подумать не могла, что вы куда-то ушли в такую рань! К тому же в фойе есть персонал. Я заверила брата, что буду здесь в безопасности и моей репутации ничего не угрожает. 

Она сняла капор и поправила руками кудряшки.

— Шарлотта, откуда вам известно, где я остановилась?

— Я видела, как вы заходили сюда, когда гуляла с братом по улице. Тут у вас так уютно! И даже монограмма королевы! Вы видели королеву, Дженни?

Нам принесли чай. Я открыла дверь и сама приняла поднос. Теперь он стоял на столе, а Шарлотта, ухватив чашку пальцами, улыбалась.

Не сомневаюсь, что она солгала. Наверняка мой адрес дал Шарлотте мистер Брокколихат. Осталось выяснить, зачем это и ей, и ему.

— О чем же мы будем шептаться?

— Да о чем пожелаете! Вы такая интересная собеседница, Джейн Эйр!

Учитывая, что все наши беседы с мисс Бронте сводились к десятку реплик ни о чем, я скептически восприняла ее комплимент.

— В таком случае я позволю себе задать вам несколько вопросов.

— О, как в полицейском участке! Я читала в детективе.

— Что вы имели в виду, когда говорили, что мне надлежит остерегаться тех, кто смотрит мне в спину?

— Вы уже спрашивали.

— Но вы ответили общими словами, а мне хотелось бы конкретики. Итак?

— Ой, да ничего такого я не имела в виду! — заверила меня девушка. — Ну, знаете же, город — опасное место. Вдруг на вас сзади набросится собака, или крыса, или грабитель, или…

— Оборотень? — перебила я.

— Оборотни нападают только ночью, не так ли? Разве будет добропорядочная девушка гулять по ночам? Конечно же нет!

Мы обе замолчали. Повисла довольно долгая пауза, в течение которой мы синхронно, как две товарки, пили чай, разглядывая обои на стенах моей комнаты. Обои были бумажными, хоть и производили впечатление дорогих. Орнамент сбивал с толку, вызывая ассоциации с королевскими гербами, французскими лилиями и британскими розами. Однако внимательный наблюдатель наверняка заметил бы, как бумага слегка отклеилась в углу под потолком. Шарлотта была внимательной.

— Скажите, Джейн, вы уже читали в утренних газетах, что местный викарий оказался оборотнем и был убит охотником этой ночью?

— Охотницей, — поправила я. Феминитивы позволяют женщинам быть видимыми, в то время как мужской род, признанный унифицированным в грамматике нашего языка, словно ластик, стирает женщин из жизни. — Это я убила оборотня, Шарлотта.

На лице моей собеседницы не мелькнуло ни тени удивления. 

— В таком случае я поздравляю вас!

— Вы не удивлены. И, надеюсь, верите мне? — спросила я.

— Как же мне не верить вам? Мы ведь подруги!

— Тогда вот вам мой второй вопрос. Кто вы, Шарлотта Бронте?

Я намеренно скрыла, что мне известны некоторые факты из ее биографии, чтобы выяснить, услышу ли ложь. Однако лжи не последовало.

Итак, мисс Бронте действительно обучалась в Ловуде непродолжительное время, до трагической кончины сестры. После этого ее и двух других сестер срочно отозвали домой, и с тех пор она не покидала родной деревни. Тем не менее поддерживала связь с попечителем Ловуда. Я не стала спрашивать подробности, предположив, что связь эта представляла собой переписку. В такой же переписке состояли две другие сестры Бронте с мистером Брокколихатом и мисс Темпль. 

Шарлотта не обучалась владению оружием. Но умела обращаться с кухонным ножом и тяжелой сковородкой. Конечно, от оборотня такое мастерство не защитит, однако это лучше абсолютной беспомощности. 

В Лондон они с братом действительно явились по делу: им отходил небольшой капитал от покойного дяди, который, вопреки обычаям, вписал в завещание не только Бренуэлла, но и девушек. Как водится, три сестры все равно не смогут распоряжаться унаследованными деньгами, все они до последней монеты отойдут брату, однако для получения денег требовалось присутствие наследниц, которые должны были подписать бумаги. Подписи были поставлены, и теперь семья проводила последние дни в Лондоне, ожидая, когда нотариус выдаст Бренуэллу Бронте все, что ему причитается. 

Впрочем, мисс Бронте не стала утверждать, что встретила меня случайно. Видимо, мистер Брокколихат, ощущая вину и ответственность за гибель одной из сестер в Ловуде, поспособствовал незначительному ускорению дел с наследством. А также сообщил Шарлотте обо мне, настоятельно порекомендовав свести со мной знакомство. Именно поэтому мы с ней встретились тогда в чайной. 

— Так чего же вы хотите?

— Помочь вам. К примеру, я могла бы поспособствовать вашему визиту к лорду Байрону. 

— Вы? — Я удивилась несколько более выраженно, чем позволяли приличия.

— Я состою в переписке с мистером Теккереем. Сам мистер Теккерей не вхож в дом поэта. Но есть общие знакомые, которые могли бы вас представить или порекомендовать…

— Каким же образом я могу быть представлена лорду без сопровождения мужчины?

— О, Джейн, вне всякого сомнения, лорд Байрон не заинтересуется вами. И мной, — поспешно добавила она. — Но, возможно, он заинтересован в подборе гувернантки для своих дочери и племянницы.

Признаться, я и сама думала об этом. Но мне не нужны были ходатайства этой милой деревенской девушки, ведь моим нанимателем был сам лорд Мельбурн. Я не сомневаюсь, что стоит мне только сказать, и будут написаны лучшие рекомендательные письма, которые только возможно получить на европейском континенте.

Единственное, чего мне не хотелось бы, — это впутывать в свои игры детей. Учитывая пристрастия их отца, девочкам и так живется сложно. А если к тому же присоединить и толки о племяннице лорда, являющейся на самом деле его дочерью от порочной связи… Боюсь представить, что творится в душе у этой малышки и какое будущее ее ждет.

— Благодарю за предложение, Шарлотта, но я выберу другой путь.

Мы с мисс Бронте простились на светлой ноте, заверив друг друга в дружеских (как решила для себя Шарлотта), а вернее сказать, в приятельских (как недвусмысленно подчеркнула я) отношениях. Вниз, к брату, пришедшему за ней спустя полчаса, ее сопроводила горничная.

Сэм не появлялась. Я размышляла, не разумно ли будет поискать ее, но уже вечером этого дня мне принесли конверт, внутри которого были подробный план дома Байрона, рекомендательные письма и некоторая сумма в виде аванса, не внушительная, но приличествующая статусу моего заказчика. Очевидно, что с поручением сэра Мельбурна никак нельзя было затягивать. Поэтому вечер я провела за чисткой оружия и платья. Именно в таком порядке.

Окончательно утвердившись в решении не втягивать детей в свои шпионские игры, я выбрала рекомендательные письма, представляющие меня как горничную. Гувернантка и учительница рисования — намного более интересные для меня роли, однако эти письма остались лежать в конверте. Быть может, они пригодятся для другого дела. А возможно, сгорят в камине.

К особняку поэта я подошла ранним утром, отправившись на Пикадилли еще до завтрака. По дороге я купила у торговцев пшеничную лепешку и наскоро позавтракала на углу одноименной площади, где черноволосый лоточник разносил горячий компот из сушеных слив. 

Для несведущих поясню, что дом Байрона находился в самом центре Лондона, прямо напротив Грин-парка, и Букингемский дворец был виден за деревьями. Подумать только, какие муки испытывал лорд Мельбурн, наблюдая этот дом из окна дворца. Впрочем, вряд ли у премьер-министра было много времени для того, чтобы смотреть в окна.

Если ориентироваться на план, любезно предоставленный мне нанимателем, то особняк этот занимал внушительную площадь в 15 339 квадратных футов7. Байрон въехал сюда вместе с женой в 1815 году, но уже через год покинул это место. А позднее вернулся сюда вновь, поскольку его жена уехала к родителям, разочаровавшись и в муже, и в браке, и в любви. 

Я нашла парадный вход и постучала в дубовую дверь. Спустя довольно продолжительное время дверь приоткрылась, и меня встретил дворецкий — пожилой худой мужчина с пышными бакенбардами и ужасно тонкими руками. 

— Чем могу быть полезен, мисс? — спросил он.

— Доброе утро, сэр. Я пришла к вам по объявлению в «Таймс».

— Какому объявлению?

— Которое прочла в газете третьего дня, сэр. О горничной, которую вы желаете нанять.

— О горничной? — Дворецкий нахмурился, задумавшись лишь на мгновение. — Мы не давали никаких объявлений и не ищем прислугу. Вы ошиблись. Это Пикадилли-стрит. Вам, должно быть, нужна другая улица.

— О нет, сэр, никакой ошибки быть не может, — упорствовала я. — Я совершенно точно шла на Пикадилли-стрит, 139. Хозяин… — Я притворно задумалась, поддерживая свою легенду. — Мистер Байрон, если я не ошибаюсь?

Стараясь говорить как можно громче, чтобы меня услышали внутри дома, я почти кричала.

— Лорд Байрон, — поправил меня дворецкий, распахивая дверь. — Уверяю вас, что это ошибка, поскольку никаких объявлений в «Таймс» от этого дома быть не могло ни на прошлой неделе, ни в прошлом месяце.

— Тем не менее, сэр, я бы хотела поговорить с сэром Байроном.

— Говорите, — донеслось с лестницы. К нам спустился полноватый мужчина в малиновом халате, из-под ворота которого поднимался воротничок белой рубашки, заколотый крупной брошью с рубином. — Раз уж вы пришли, мисс, я готов рассмотреть увеличение штата прислуги.

— О, сэр, — я склонилась в книксене, — я не хотела доставлять беспокойства. Ваш дворецкий уверяет, что в газету вкралась ошибка, но что же мне делать? Мне нужна работа. Не будете ли вы любезны подсказать мне ближайший дом по Пикадилли или по соседним улицам, где требуется горничная?

На ногах поэта были турецкие тапки с острыми носами. Белые домашние брюки делали его ноги похожими на мраморные колонны. 

— Боюсь, что в других домах по этой улице не нуждаются в ваших услугах. Но заметьте, мисс, что я еще не отказал вам, поэтому Джонатан сейчас проводит вас для собеседования в мой кабинет.

Собеседование я прошла. Рекомендательные письма и падкость лорда на женщин сделали свое дело, поэтому мисс Дороти Хоуп была принята на службу горничной и должна была приступить к работе немедленно.

Порядки, царившие в особняке сэра Байрона, не особенно отличались от тех, что я видела в других богатых домах. Помимо уборки, свежей постели и свежих воротничков, от горничных требовалось следить за кабинетом хозяина и вовремя пополнять запасы бумаги и перьев.

Кроме меня, в доме уже было три горничных; все они приняли меня без удовольствия, очевидно ожидая, что лорд либо снизит их жалованье, либо будет более высоко оплачивать мой труд, начитавшись рекомендательных писем.

Что ж, тем радостнее им будет, когда я уйду. Ведь я не планировала проводить здесь много времени. Сегодня была последняя ночь полнолуния, а работать у лорда месяц, ожидая следующей полной луны, не входило в мои интересы. 

Вечером я узнала, что среди горничных существует конкуренция за право наводить порядок в спальне хозяина. И конечно, я не могла и мечтать получить такую возможность в первый же день работы. Мэри, высокая плотная девушка с веснушками на лбу, сегодня занялась уборкой почетного помещения. А это значило, что в моем распоряжении только ночь. 

Комната прислуги располагалась в самом отдаленном флигеле, на первом этаже. Я дождалась, когда девушки заснут, и, выбравшись из-под одеяла в форменном платье, которое надела заранее, подошла к комнате владельца особняка, аккуратно толкнув дверь. Она оказалась не заперта. Но и лорд Байрон не спал!

Он бодрствовал, сидя за столом, освещенном канделябром с тремя свечами, и смотрел на лист бумаги. Локти на столе, пальцы запущены в волосы, взгляд отсутствующий, бокал с виски и почти пустая бутылка дополняли картину. Услышав скрип тяжелой двери, он сразу же повернулся и взглянул на меня.

— Прошу прощения, сэр!

— Вы пришли убить меня?! — с испугом в глазах спросил поэт.

— Нет, я лишь хотела…

— Кто вы? Призрак?!

— Сэр, я ваша новая горничная! Я увидела свет из-под двери и зашла справиться, не нужны ли вам новые перья!

Ложь и еще раз ложь. Никакого света из-под двери не было видно. Но что мне оставалось делать?

— Импровизация, — расхаживая взад и вперед, приговаривал мистер Брокколихат. — Не думайте, что оружие и четкий план всегда спасут вас.

В подвале Ловуда зимой было особенно уныло. Ветер дул из щелей в старой кладке, и мы дрожали, сидя на холодном полу.

— Что, если тварь не одна? Что, если зверь — высокопоставленный чиновник? Что, если вас увидят и спросят, что вы делаете в такое время одни на улице, как гулящие девки? Посему — импровизация! Вы заблудились, ошиблись, вы нищенка, тень, большая птица, да хоть бы и гулящая девка, черт возьми! Станьте актрисами, как бы позорно это ни было. Вам и без этого позора не найти приличных мужей, лицедейство не сделает вашу судьбу еще более незавидной.

К тому времени все мы уже знали и видели превращения нашего наставника. Вряд ли кому-то из нас, учениц мистера Брокколихата, когда-то предложат отведать брокколи, но, если такое чудо произойдет, ни одна не осмелится надкусить зеленое соцветие.

Об этом не писалось в книге Ван Хельсинга. Оборотни, превращающиеся в диких зверей, морских гадов, даже домашних собак и кошек, были досконально описаны великим охотником, как и камни и кусты смородины в славянских лесах. Но брокколи… 

— Сэр, могу я спросить?

— Вы осмелели, Джейн Эйр, раз перебиваете своего учителя? — Попечитель навис надо мной как черный столп, устрашающей тенью накрыв меня с головой.

— Но вы ничего не говорили.

— Но собирался сказать! Так какой вопрос так жжет ваше горло, что вы не можете сдержать его?

— Есть ли другие растения… — Я неуверенно оглянулась на других девочек. — Оборотни, обращающиеся в другие растения, кроме…

— Капусты, вы хотели сказать? — презрительно каркнул мистер Брокколихат и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, быстрым шагом направился к книжному шкафу, вытащив из него книгу Ван Хельсинга. — Думаете, в этой книжечке сказано все? Думаете, хоть в какой-то книге сказано все об оборотнях?

— Говорят, что славянские оборотни превращаются в цветущий папоротник, чтобы на Ивана Купала поймать свою жертву, — сказала одна из девочек.

— А что эти оборотни делают в другие дни года, Анна? Дохнут от голода? — язвительно спросил наш наставник.

— Я не знаю, сэр. Наверное, нет, сэр.

— Ван Хельсинг — старый популист! Он великий ученый, но, помимо важных знаний, намешал в книжках столько сказок и мифов, что не сосчитать! Но что вы слышали о лианах, стягивающих людей, пока не задушат, а потом пожирающих их пастью в виде крупного листа? Что вы знаете о Гераклеуме, выпускающем на человека свой сок, который под солнцем выжигает плоть до кости? Вы вообразить себе не можете, насколько разнообразна природа зла. Все, что вам дано, — это служить государству теми методами, которые вам доступны и разрешены, и не пытаться постичь своими крохотными женскими умишками того, чего постичь вы не в состоянии. Поменьше думайте, чтобы кровь не отлила от ваших половых органов, иначе они побелеют, высохнут, а в один прекрасный день вывалятся перед вами на ковер.

Все мы испуганно ахнули.

Лорд Байрон был пьян в той степени, когда сознание еще не покинуло тело, сон не смежил веки, а движения столь размашисты, что лучше не стоять у такого человека на пути.

— Я не верю! Не верю! — заплетающимся языком пробормотал поэт, вскочив на ноги. — Вы хотите отравить меня! По велению моей ужасной жены, будь она трижды проклята!

— Сэр, я лишь пришла справиться о перьях. Клянусь, что не знаю вашу жену! — запротестовала я, осознав, какой провальной была идея войти к нему в комнату и вообще пытаться раскрыть его сущность за одну ночь, практически без подготовки.

— Тогда кто? Кто прислал вас?! — взревел он, словно медведь, и я удивилась: как это никто до сих пор не ворвался сюда, прибежав на шум?

— Никто, сэр, я пришла сама.

— Сама?! — вскрикнул лорд Байрон, отступив на шаг и в испуге округлив глаза. — Сама! Сама!

Тут что-то в его поведении изменилось. К своему удивлению, я увидела улыбку на пьяном лице. Поэт приосанился и даже попытался твердо держаться на ногах.

— Не бывает некрасивых женщин, бывает мало виски, — себе под нос, тихо, как ему казалось, пробормотал он. — Вы пришли ко мне, курочка! Для чего же?

Если бы я была поклонницей этого господина, то горько разочаровалась бы в своем идоле. Но, к счастью, я не была очарована. В окне виднелась луна. Ее холодный свет смешивался с мягким сиянием свечей. Передо мной стоял изрядно пьяный мужчина, немолодой, толстоватый, лысеющий, еще и прихрамывающий. Снискавший славу красавца и героя-любовника. Да, лорд Байрон безусловно, в иносказательном смысле, был оборотнем. Но не таким, о каком думает премьер-министр...

— Курочка хочет поговорить о поэзии?

Он начал читать стихи. Должна признать, что декламировал лорд прекрасно и, невзирая на свое плачевное состояние, ни разу не запнулся и не бросил текст на середине.

— Непьющих солнце — тусклая звезда...

Для них еще темнее темнота.

Как грустно взгляд блуждает по бутылке,

Воспоминанья дней недавно пылких.

Как светит виски для расцветки дней!

Его лучи все ближе, все теплей!

И солнце Талмора так в горе нам важней,

Как без него все кажется грустней...

 

Я поаплодировала. 

— Юная леди, признайтесь, ведь вы для этого и нанялись обманом в мой дом? — спросил лорд Байрон, тяжело садясь на постель.

— Для чего, сэр?

— Чтобы разделить со мной это ложе! — сказал он, опрокинулся на спину, по-хозяйски хлопнул ладонью по кровати и в следующую секунду захрапел настолько громко, что у меня заложило уши.

Когда стали слышны шаги за дверью, спасаться бегством было уже поздно, поэтому я встала за тяжелую занавеску у кровати. В спальню вошел дворецкий. Он что-то неразборчиво проворчал и принялся раздевать поэта до исподнего: развязал тугой узел на халате, снял с ног тапочки, кое-как вытащил из халата сначала одну руку спящего, потом другую.

Обошел кровать, вернулся к пьяному телу и, ухватив под руки, начал тянуть лорда Байрона выше и выше, пока голова того не упала на мягкие подушки. Утомившись, дворецкий тяжело вздохнул и достал из шкафа одеяло в шелковом пододеяльнике.

Взмахнув им так, словно это был шелковый платок, он укрыл переставшего храпеть, тихо посапывающего поэта и с облегчением присел на уголок кровати. Потом посмотрел на меня. То есть в тот угол комнаты, где я пряталась за занавеской. А в следующее мгновение поднялся и быстро шагнул ко мне.

Мое сердце замерло, я пыталась придумать, как оправдать свое нахождение в спальне Байрона и не уронить честь. Однако дворецкий просто потянул за край занавески и задернул окно, избавляясь от яркого света луны, поправил угли в камине, зевнул и ушел, тихо притворив дверь.

Я четко помнила инструкции лорда Мельбурна. Мне заплатили аванс. Мне нужны деньги. Я должна обеспечить себя, должна найти Сэм и… Но лорд Байрон не был оборотнем. Я не могла его убить. Бросившись к книжному шкафу, я дернула дверцу из красного дерева. Она единственная была без стекла. Закрыто. 

Неоспоримое преимущество женщин перед мужчинами — наличие заколок и шпилек в волосах, где бы и когда мы ни оказались. Я выудила из прически шпильку, загнула ее и, непозволительно долго провозившись с замком, все же открыла дверцу. На меня рухнули письма. 

На самом деле упало всего три письма, но общее количество маленьких квадратных конвертиков поражало воображение. Ими было забито все — от первой до последней полки. Конверты казались слишком малы для письма — в них могла поместиться разве что короткая записка. Однако в них было что-то еще. Каждый конверт был запечатан сургучом с печатью лорда Байрона. Я надломила печать на первом попавшемся и заглянула внутрь. Да, догадки оказались верны. Там действительно была записка. И волосы.

В записке некая Энни признавалась поэту в любви и вечной страсти и сообщала, что эти волосы состригала с мечтами о нем, презрев навязанный общественной моралью стыд. Я смяла конверт и бросила в камин. Оглянулась. Лорд Байрон спал.

Поначалу я намеревалась сжечь все письма. Но дым и чад от такого количества горящей бумаги унюхают в доме, и меня обнаружат. Поэтому письма просто летели на пол одно за другим, и скоро под моими ногами была бумажная горка до середины голени. Я искала лишь одно письмо. И нашла его. 

Конверт был аккуратно подписан тем же почерком, что и остальные; их подписывал сам Байрон, создавая свою коллекцию. «Каролина Мельбурн». Я надломила печать, чтобы проверить, находится ли внутри то, о чем я думаю. Безусловно. Это были волосы с «венериного бугорка» супруги премьер-министра Великобритании. К сувениру прилагалось письмо, написанное на тонкой бумаге, сложенной вчетверо, — большое и обстоятельное. Мне не требовалось его читать, достаточно было спрятать конверт в карман и осторожно выйти из комнаты поэта. 

Спустя час я покинула особняк на Пикадилли, выбравшись из окна комнаты прислуги.

— Вы не выполнили порученного вам дела, мисс Эйр. — Премьер-министр стоял прямо напротив меня в моем номере отеля, заложив руки за спину. Мистер Брокколихат, мрачнее тучи, подошел к задернутому окну и, приоткрыв занавесы, проверил, не следит ли кто за отелем.

— Сэр, это не совсем так.

— Вы получили точные указания и должны были всего лишь выполнить свою работу, — давил на меня лорд Мельбурн.

— Я охотница на оборотней, сэр, — сказала я твердо, — но не убиваю людей.

Мистер Брокколихат презрительно фыркнул.

— К тому же я должна передать вам кое-что, — продолжила я и, взяв со стола квадратный конверт, протянула его моему гостю.

— Это то, что я думаю?

— Увы, да.

Лорд Мельбурн открыл конверт и извлек письмо, всеми силами пытаясь сохранить лицо при виде короткого локона, перевязанного тонкой атласной лентой фиалкового цвета. Он быстро пробежал письмо глазами, лишь изредка задерживая взгляд на каких-то строчках.

— Вы читали это письмо, мисс?

— Нет, сэр.

— Но конверт открыт.

— Верно. Я должна была убедиться, что он не пуст и не наполнен трухой вместо… — Я замялась на мгновение. — Вместо того, чем он на самом деле наполнен.

— Значит, вы не можете доказать, что не читали письмо. К тому же вы видели содержимое конверта. И не выполнили то, что было вам поручено.

Я промолчала. Очевидно, что все так и было. Мне не представлялось возможным доказать, что я не знакома с содержанием письма. Я видела «венерины волосы» леди Мельбурн. И не стала убивать лорда Байрона.

— Что прикажете с ней делать, сэр? — спросил позеленевший от переполнявших его эмоций мистер Брокколихат.

Даже не взглянув в его сторону, премьер-министр обратился ко мне.

— Завтра же утром вы покинете и этот отель, и Лондон. Поскольку вы принесли мне эту… безделицу, — с трудом выдавил из себя он, — вам не придется возвращать аванс. Но я не желаю видеть вас в Лондоне. Никогда.

— Да, сэр.

— Разумеется, вы больше не будете заниматься такой ответственной работой. Подыщите себе занятие по своим способностям: горничной, поварихой, швеей, прачкой…

Он развернулся и ушел, не попрощавшись и не закрыв за собой дверь.

Мой попечитель вихрем метнулся через комнату и запер дверь на ключ.

— Вы понимаете, что наделали, Джейн Эйр?

— Сэр, мы не убиваем людей.

— Людей? Бумагомаратель, совратитель невинных девиц и чужих жен, кровепреступник, обрюхативший собственную сестру, пьянчуга и содомит — для вас человек?

Мистер Брокколихат, прямой, как палка, стал как будто еще выше и еще тоньше. Он тряхнул пепельными кудрями и, запустив в них руку, какое-то время держался за голову.

— Теперь премьер-министр десять раз подумает, прежде чем выделить деньги Ловуду. И выделенная сумма будет в несколько раз меньше, чем раньше. Девочки будут голодать и мерзнуть, умирать от голода и холода по вашей вине. Вы про́клятое создание, Джейн Эйр. Дурная кровь бродит в вас. Старая ведьма Рид недаром предупреждала меня!

— Довольно, сэр, — сказала я, дрожа от нервного возбуждения. — Премьер-министр приказал мне покинуть Лондон, и я покину его завтра же.

Утром я вышла до завтрака. Мне нужно было найти Сэм. Разве могла я просто так исчезнуть из ее жизни? 

С той ночи, когда было покончено с Колотильщиком, я совершенно не знала, где Сэм и что с ней. Она никак не давала о себе знать, не появлялась, не просила денег и еды. Чем она питается, на какие гроши? Наверное, опять ворует. И спит где придется. Подворотни Лондона полны опасностей и дурных запахов.

Теория миазмов, принятая наукой за аксиому, не объясняла слишком многого, и это вызывало массу вопросов у просвещенных умов эпохи. Однако бесспорным было знание, что дурные запахи и грязь улиц были верными спутниками самых разных болезней и безвременных смертей. 

Я прошла уже знакомым маршрутом мимо церкви Шордича. Она была закрыта, ожидая нового викария со дня на день. Дважды мне приходилось оглядываться: я будто чувствовала, как кто-то смотрит мне в спину, — но никого не было видно. Лошадь, которую погонял унылый возница, везла телегу.

Я отпрыгнула вправо, давая дорогу, и услышала, как мужчина прикрикнул на животное, обозвав стервой. На рынке раскладывали товары. Я огляделась, но Сэм не было видно — по крайней мере, пока. Купив пару яблок у торговки и решив подождать немного, я ушла с дороги, по которой провозили тачки со скарбом мрачные продавцы, углубилась в арку и вновь оглянулась.

На мгновение мне показалось, что с другой стороны улицы, открывающейся в проем арки, на меня смотрит человек. Но, приглядевшись, я увидела лишь старый почтовый ящик на углу дома. А затем ощутила, как что-то тяжелое глухо ударило меня в затылок. Яблоки выпали из рук, с неприятным звуком плюхнувшись в грязь, и наступила темнота.

Лето в Ловуде было отличимо от других времен года лишь более ярким солнцем, которое немного чаще, чем весной и осенью, проглядывало из-за туч, да зеленью в саду, радующей глаз на прогулках. Мы гуляли в тех же самых платьях, что и зимой, не надевая сверху своих тонких плащиков.

Плотная ткань вынуждала девочек потеть и терять сознание от дурноты. За это нас крепко ругали и наказывали, поэтому мы старались застирывать платья в умывальниках ледяной водой, чтобы избавиться от запаха, а когда одной из нас становилось дурно, подхватывали подругу, вели в беседку, сажали и обмахивали руками, пока воспитанница не приходила в себя.

Здесь не было принято отпускать девочек домой на лето. Занятия продолжались. В один из душных дней, когда мы сидели за обедом, пытаясь проглотить порцию липкой серой каши на прогорклом масле и несколько долек пожелтевшего редиса, в столовую ворвался мистер Брокколихат. Все встали.

Директриса, учительницы и классные дамы, обедавшие за отдельными столами, едва заметно переглянулись. Мистер Брокколихат коршуном подлетел к одной из младших девочек, схватил тарелку с варевом, которое она с брезгливым выражением лица размазывала ложкой, не желая есть, и вывалил содержимое на пол, приказав убрать. 

— Вас кормит страна. Попечительский фонд — это не отдельные люди, а Британия. Так вы благодарите Британию за кров, одежду и пищу, которую она вам дает? — прогремел он и, повернувшись к мисс Темпль, распорядился, чтобы три дня нам не выдавали никакой еды, кроме горячей воды и куска серого хлеба. Он раскрыл ладонь и пальцем прочертил ее пополам, указывая размер порции. Мисс Темпль попыталась возразить, но протесты ее быстро потонули в его громовом голосе.

— Мисс директриса, я должен напомнить, что решения по содержанию этих греховных созданий принимаю я, а вы лишь исполняете их, проявляя строгость, столь необходимую для выбивания из этих беспутниц всех дурных мыслей и намерений. А чтобы их мысли не были заняты тоской по еде, им надлежит в эти три дня читать Евангелие, оставляя на сон лишь два часа.

Казалось, что нельзя сделать порядки Ловуда хуже, но мистер Брокколихат неизменно преуспевал в этом, одновременно не прекращая занятий в подвале и требуя от нас хорошей подготовки, внимательности и ума. 

В ту ночь нам довелось впервые работать с ним вместе. В соседней деревне завелся зверь. Мы покинули школу, едва стемнело: четыре девочки и попечитель, одетые по-походному. Моим оружием были стилет и револьвер. Марта взяла шпагу, две девочки ограничились кинжалами. К этому арсеналу у каждой добавлялся нож, привязанный на подвязках к штанам и скрытый фальш-юбкой. 

Вообще-то оборотни были постоянными гостями в этих местах; они успешно скрывались от преследований в лесу, в котором и ловили грибников и собирателей хвороста. Сельских детей невозможно отвадить от леса никакими сказками про «Красную шапочку», они и становились самой легкой добычей.

Зачастую оборотня все-таки вылавливали местные и убивали сами, но в этом случае зверь оказался особенно силен и коварен — уже трех мужчин, не вызывавших доверия у односельчан, схватили и по месяцу держали под арестом в сарае, но с каждым полнолунием зверь нападал снова. Позапрошлой ночью он растерзал молодую женщину, которая, дождавшись, когда заснет пьяница-муж, отправилась через лес к любовнику.

Одна из нас должна была стать живцом — не самая тощая, чтобы оборотню было чем поживиться. Выбор пал на Мэри Свон. Мы дошли до места, где ей полагалось ждать нападения, помогли развести костер и скрылись, сливаясь с ночным пейзажем. Мистер Брокколихат наставлял нас, что таиться надлежит на достаточном удалении от живца, но не слишком далеко, чтобы в любой момент можно было добежать до девочки и принять бой. Я лежала под кустом в пятнадцати ярдах8 от костра. Мэри пела:

— Увы, любовь моя, не со мной

Ты ночью счастье свое нашла.

Не нас с тобой обнимал прибой, 

Не наша весна цвела.

А я за взглядом твоим — глупец —

Пошел бы на плаху и эшафот. 

Но в равном союзе двоих сердец

Одно непременно врет. 

Но пусть в душе моей свет и мрак, 

И пусть хулит или хвалит молва,

Моей судьбы путеводный знак —

Зеленые рукава.

В корону дал тысячи жемчугов,

И в серьги твои голубой алмаз.

Я все это был подарить готов,

Да я и дарил сто раз.

Пусть наша дорога во тьму легка,

Назойлив дождь и пусты слова,

Но в каждой песне издалека —

Зеленые рукава.

И в каждой молитве, при каждом дне

Я свой за улыбкою прячу страх.

О, только бы ты вернулась ко мне,

Вернулась хотя бы в снах...

Пусть наша растает любовь как дым,

Пусть годы с плеч летят как листва.

Но вечно стоят перед взором моим —

Зеленые рукава.

Сначала казалось, что ничего не происходит. Когда Мэри переводила дыхание, я будто услышала слабый шорох с другой стороны от костра. Неплохо было бы ей замолкнуть, но Мэри, видимо, рассудила, что нужно изображать глупую девушку как можно убедительнее, и не успокоилась, пока не допела песню до последнего слова.

Несколько секунд в тишине потрескивал костер. А потом черная тень бросилась на девочку, перепрыгивая пламя. В то же мгновение Мэри плеснула в костер масло из фляги. Пламя устремилось вверх, поджигая оборотню нежное брюхо. Зверь взвыл и плюхнулся мимо жертвы, прижимая живот к траве.

В считаные секунды зверь подобрался и приготовился к нападению, но мы уже стояли перед ним всем нашим маленьким отрядом. Он ощерился и тихо зарычал, оценивая обстановку. Огромный черный волк, с клыков которого падала пена, словно снег зимой с расчищаемых крыш, выглядел настоящим исчадием ада…

Сначала он медленно, почти ползком, двинулся в сторону Мэри, но вдруг резко развернулся и ринулся на меня. Я отпрыгнула в сторону, лишь царапнув его стилетом. Ему не понравилось. Рана от серебра не затянется. Даже если волк уйдет от нас, она будет открытой еще много дней.

Тогда оборотень бросился на Клару, стоявшую в отдалении. Он явно намеревался схватить жертву и утащить в лес, оставив нас с носом. Клара, самая младшая из нас, показывала непревзойденные результаты на тренировках. Она удивительно быстро освоила шпагу и кинжальный бой, даже сумела управиться с тяжелой польской саблей, одинаково хорошо владея фехтованием обеими руками.

Однако сейчас она растерялась и замерла как вкопанная, беспомощно выставив перед собой кинжальчик. Зверя почти не было видно в темноте. Я выстрелила и промахнулась. 

Внезапно яркая даже в ночной темноте зеленая струя брызнула в волка, прямо на нанесенную мной рану. Волк завыл, изогнулся и, забыв о Кларе, принялся бешено озираться по сторонам.

Брокколи, выскочив перед костром, подпрыгнула повыше и зарядила струю зеленого сока ему в глаза. А затем в пасть. И снова в глаза, которые уже не были красными, побелели и явно ничего не видели. Очевидно, зверя требовалось добить, но наш наставник почему-то не делал этого.

Наконец раздался выстрел. Мэри попала прямо в лоб, и черный волк, постояв пару секунд, рухнул на бок и затих. 

Через два дня, когда мы собрались в подвале, наш учитель поведал историю о заезжем американском натуралисте, пожелавшем ознакомиться с флорой Соединенного Королевства. Он селился в деревнях, зарисовывал деревья и кустарники, пейзажи и людей. Хорошо платил местным и снискал уважение у служителей церкви как приятный и образованный собеседник.

Но две ночи назад он внезапно пропал из дома, в котором снимал угол. На постели его обнаружились черные волоски, хотя сам американский господин был блондином. А среди рисунков американца нашлись зарисовки черных волков. Похоже, нас посетил оборотень-иностранец, и это не радовало.

Они начинали захватывать мир.

В темноте я пришла в себя спустя время. Скверно пахло затхлой мешковиной. Трясло. Стучали копыта. Руки мои оказались связанными. Очевидно, что эта поездка не сулила ничего хорошего. Не стану лгать, что не запаниковала. Паника сразу же вышибла из меня весь воздух, и мне стало дурно в и без того душном мешке. Повращать связанными запястьями не удалось, и я оставила руки в покое. 

Одно из первых желаний, которые возникают в таком положении, — дергать руками, пытаясь развязать узел. В подавляющем большинстве случаев это приводит к противоположному результату: веревки затягиваются намертво, а их грубые волокна травмируют тонкую кожу на запястьях, что весьма усложняет самозащиту, если возможность и представится.

Затылок прострелило болью такой силы, что я едва не закричала. Сжав зубы, я подумала о том, что вряд ли кто-то будет меня искать. И услышала скрип ворот.

«В лесу притворитесь деревьями, в куче ветоши — ветошью», — когда-то учил нас мистер Брокколихат. И я притворилась ветошью, как того требовали обстоятельства: похитители думали, что я без сознания, значит, я должна безжизненно повиснуть на их руках, когда они достанут мешок.

Тогда я смогу что-то услышать. Или выиграть драгоценные секунды. Теоретически смогу. На практике порой не остается ни единого шанса. 

Мои похитители молчали. Меня отнюдь не бережно положили на что-то холодное. Развязали мешок. Я села, оказавшись на каком-то могильном камне. Всем присутствующим на старом кладбище (в том числе и мне) было очевидно, что на этом камне я и умру. Одного из похитителей я узнала.

Сторож из гостиницы злорадно улыбнулся мне в ответ. Его лицо было освещено факелом. Двое других мужчин не были мне известны. Четвертый, стоявший чуть поодаль, накинул на голову капюшон и скрестил руки на груди. Трое явно ждали его распоряжений, но господин в капюшоне молчал. 

— Господа, вы совершили преступление и намереваетесь совершить еще одно, намного более ужасное, — заговорила я.

— Заткнись, — цыкнул сторож. — Надоела ты мне. Вздорная девица. Ходишь, вынюхиваешь все, суешь свой нос, а сама — синий чулок. Вот бабы пошли, а?! — Он неуверенно оглянулся на главного в капюшоне, потом на своих товарищей и продолжил: — Воображают о себе. Ходят одни, деньги имеют, творят что вздумается, а мы их терпи, мы...

— Это последнее пристанище проклятого короля, — перебив этот невнятный бред, заговорил тот, что в капюшоне.

Он обошел своих подельников, выходя на первый план, и обнажил голову. Я никогда прежде не видела этого лица. Уже давно немолодой мужчина, высокий, с крупными руками. Нос прямой, подбородок раздвоенный, седина на висках и густые черные брови. Цвет глаз разглядеть было невозможно, но какое имеет значение цвет глаз твоего убийцы, если ты никогда и никому не сможешь об этом рассказать?

— Вы обвиняетесь в убийстве, Джейн Эйр.

— В убийстве?

— В убийстве. — Он кивнул. — Несколько дней назад вы жестоко убили служителя церкви. И его дитя! А до этого — кэбмена в доках. А еще раньше — молодого дворянина прямо на набережной Темзы. У меня нет ни желания, ни времени перечислять остальные преступления ваши. Даже этих четырех смертей хватит для вашей казни.

— Казни? Кто вы, сэр?

Мужчина самодовольно улыбнулся.

— Сегодня я — ваш палач.

Троица за его спиной, скучая, перешептывалась. Для них не представляли интереса ни эта беседа, ни я, ни мотивы, которыми руководствовался нанявший их господин.

— Не все еще в палате пэров выжили из ума. Вы хоть представляете, сколько крови пролили?

— Крови оборотней, — для уточнения добавила я.

— Молчите! — Он раздраженно взмахнул рукой. — Эти… люди — тоже граждане Великобритании и налогоплательщики! И тоже защищаются законом. Но появились такие, как вы, обученные этим итальянским прыщом. И думаете, что можете решать, кому жить, а кому умереть? Молчите! — Я лишь успела открыть рот, но меня не собирались слушать. — Еще сегодня утром вы были под протекцией премьер-министра. Лорд Мельбурн имеет свое мнение насчет будущего нашей страны, однако все давно утомлены его мнением. И теперь, когда он больше не заинтересован в вас, вы ответите за всю эту грязь.

— Лорд Мельбурн знает, что я здесь?

— Конечно же нет! Он будет думать, что вы уехали из Лондона. Ведь именно так вы должны были поступить, мисс Эйр. А вместо этого, — он прошелся немного, осматривая со всех сторон могильный камень, на котором я сидела, — вы накормите тех, кого убивали.

Я быстро огляделась: мне вдруг показалось, что старое кладбище полно оборотней, но, конечно, это были лишь игры воображения, подстегиваемого страхом, как кнутом погонщика.

— Вы намерены совершить убийство, сэр?

— О нет, побойтесь Бога! Ни я, ни мои помощники не будем вас убивать. Мы лишь привяжем вас покрепче к надгробию великого короля, тело которого тайно перенесли сюда после его скорбной кончины. На этом алтаре вы и примете свою смерть во искупление. А мои помощники всего-навсего несильно порежут вас в нескольких местах, чтобы наши друзья учуяли кровь и не заставили вас долго ждать. Сущие царапины, уверяю вас!

Двое мужчин быстро пошли на меня с веревкой. Мои руки и ноги и без того были связаны, однако, когда меня привязывали к могильному камню, я извивалась как змея и билась как птица. Тяжелый кулак саданул мне в челюсть. А потом я почувствовала, как нож режет мое левое плечо и ткань рукава медленно намокает от крови. Голень, правое предплечье. Было ли этого достаточно? Звери придут в любом случае.

— Вы ответите за свое преступление! — крикнула я вслед удаляющимся мужчинам.

Они не удостоили меня ответом. Спустя три минуты я осталась в полной тишине.

Это был лишь вопрос времени. Кричать? Кто услышит меня ночью на старом кладбище? От порыва ветра зашелестели листья на вязах. Меня трясло от холода и страха, ведь я прекрасно понимала, что грядет.

Луна освещала пространство, заливая его голубым светом, так что мне были отчетливо видны силуэты старых надгробий в виде фигур ангелов или кельтских крестов. Конечно, в большинстве своем тут встречались надгробия и поскромнее — просто в виде высокого камня, как то, к которому меня привязали. Они отбрасывали длинные тени, которые переплетались, словно ветви деревьев или огромная паутина.

Казалось, что крылья каменных ангелов тревожно трепещут. Оружия при мне не было. Никаких инструментов тоже. Возможно, в сбившейся прическе сохранилась пара шпилек. Возможно, одна из них даже серебряная, но что это решит? Испытаю ли я моральное удовлетворение в последние мгновения своей жизни, осознавая, что, может быть, напавший на меня зверь проглотит серебряную заколку и будет в ужасе метаться среди могил, пока серебро не прожжет его нутро? 

Звери появились даже быстрее, чем я ожидала. Впрочем, я могла потерять счет времени. Осторожно они вышли из парка, окружавшего кладбище. Сразу трое. Волки. Слишком мелкие для оборотней, слишком осторожные, слишком худые. И представляющие такую же смертельную опасность для связанного безоружного человека. В сущности, есть ли большая разница, от клыков какого зверя я приму смерть?

Волки подходили медленно, периодически оглядываясь. Они не привыкли к таким подаркам судьбы и, конечно, знали, что в любой момент сюда придет тот, кто сильнее их. 

Убедившись, что других людей и зверей поблизости нет, а я даже не в состоянии пошевелиться, звери осмелели. Один из них, подойдя ко мне, осторожно лизнул кровь из раны на моей ноге. Два его собрата бодро подбежали следом и утробно зарычали.

— Пошли! — прикрикнула я и зарычала так грозно, как только могла. И они, замерев на мгновение, припали к земле и бросились врассыпную прочь от моего камня.

Я была не столь глупа, чтобы воображать, будто бы спугнула волков своим рыком. Нет, их напугал кто-то другой. Тот, кто стоял позади меня, появившись с западной стороны, которую я не могла обозреть, как бы ни крутила головой. Но я догадывалась, кто это был.

Под тяжелой лапой хрустнула ветка. Мокрый нос уткнулся мне в ухо, лизнул шею. Мое сердце подпрыгнуло. Сколько бы секунд мне ни осталось на этом свете, читать молитвы не хотелось. 

Призрак возник внезапно, как будто вырос из-под земли. Может быть, так оно и было, мы слишком мало знаем о природе потусторонних сущностей, чтобы строить теории. Оборотень утробно зарычал. Прекратил облизывать меня, но не спешил уходить, лишь мягко отступил на шаг. 

— Джейн, — поприветствовал меня призрак в своей привычной манере.

— Дядя Рид, — хриплым шепотом ответила я. — Скоро я воссоединюсь с вами.

— У меня другие планы, — возразил призрак и, метнувшись куда-то вбок, налетел на огромного волка и что-то сделал.

Я не видела, что именно, не имея возможности так повернуть шею. Мгновение — и призрак мистера Рида вновь стоял передо мной. А оборотень неуверенно, даже удивленно заскулил и, бросившись вперед, ударился лбом прямо о надгробие в виде кельтского креста. Раздался неприятный треск то ли камня, то ли волчьего лба, то ли и того и другого. Оборотень отпал на траву кверху пузом, полежал так несколько секунд, затем с трудом поднялся и вновь бросился бежать.

— Что вы сделали?

— Заморозил ему глаза, — самодовольно сказал призрак. — Я не такой уж бесполезный сгусток вещества, каким кажусь, Дженни Эйр.

— Но не станете же вы морозить всех оборотней, которые заявятся сюда этой…

— Тихо, — перебил он меня, — они уже идут.

— Кто?

Свет фонарей появился спустя минуту после того, как призрак мистера Рида растаял в темноте ночи. Ко мне двигалась группа мужчин в дешевой одежде. Большинство из них были в цилиндрах, один — в кепи французского образца. Они освещали ночь фонарями, которые я уже видела в подвале, где на цепи сидел маленький мальчик, боявшийся темноты.

— Ночи еще сырые, мисс Эйр, — прищурившись, сказал старик, возглавлявший шествие. — Молодой женщине опасно сидеть на холодном камне. 

— Мистер Эткинс?

— Он самый. И несколько наших ребят тоже изъявили желание прогуляться по холодку. — Он поставил фонарь в траву. — Джонни, давай, освободи даму.

Рыжий Джонни, приподняв шляпу в знак приветствия, наклонился надо мной и перерезал веревки.

— Я смотрю, зверушки еще не набежали? — спросил он, обдав меня тяжелым запахом табака.

— Или их кто-то разогнал до нас? — добавил мистер Эткинс. — Только не пытайтесь сразу встать на ноги: чего доброго, еще клюкнетесь носом в кусты.

— Как вы нашли меня?

Я потирала затекшие запястья.

— Мисс Эйр, колотильщики — не любители ночных прогулок. Как вы знаете, наша работа начинается под утро. Но сегодня вечером в доки прибежал ваш мальчишка.

— Сэм? Он не...

— Да не интересно нам, как его зовут, — оборвал меня рыжий.

— Тот, с которым вы наведывались к нам недавно, — подтвердил старый колотильщик. — А имя его нам и правда без надобности. Он сказал, что та, что помогла нам, в беде.

— Слишком пафосно для беспризорника, — добавил тот, что в кепи, и закурил.

— С одной стороны, нам-то какое дело? Сожрут вас твари, так и сожрут, наше дело маленькое — ходи себе да колоти палкой в окна, буди рабочий люд. — Мистер Эткинс уселся на могилу рядом со мной и потер ладонью колено. — Охотников много. Одной девицей больше, одной меньше, а зверье не убавляется.

— Не верим мы в это, мисс, — вновь вмешался парень в кепи, совсем молодой, волосы забраны в хвостик сзади. Он курил папиросы одну за одной и щурился на луну.

— Во что? — спросила я.

— В то, что вы, охотники, чего-то добьетесь, — качая головой, пояснил старик, — если правительство не сделает охоту на зверье основной целью, не выделит денег побольше да не начнет не тайно, а явно их истреблять. Из-за того викария на нас, колотильщиков, был готов ополчиться весь Лондон...

— На нас бы выливали помои из каждого окна, — подтвердил Рыжий Джонни.

— В общем, вы помогли нам. И мы помогли вам. — Старый колотильщик встал, подал мне руку и помог подняться. Рыжий Джонни взял его фонарь. Мы пошли по тропинке в окружении желтого света фонарей. Спустя несколько минут кладбище осталось позади.

— Ехали бы вы отсюда, мисс, — заметил мистер Эткинс. — К чему неглупой, физически здоровой девице бегать по улицам в штанах и пырять ножичками оборотней? В какой-нибудь деревне, где люд не так охоч до красоты и капитала, выйдете вы замуж, нарожаете детишек, пока еще не поздно, и будете тихо счастливы материнством да хозяйством. Чего я вам и желаю.

Я простилась с колотильщиками, проводившими меня до рынка, и побрела по ночному городу к отелю. Идти оставалось не так долго. Значит, Сэм следила за мной и видела, что произошло. Она не рискнула вмешаться сама: обожглась на прошлом опыте, риск не всегда благородное дело. Эта девочка быстро учится, она умна, иначе не выжила бы на улице. Я остановилась на углу у церкви Шордича и крикнула в ночь:

— Сэм!

Мне никто не ответил. Желание в порыве благодарности обыскать весь город и найти ее этой же ночью сменилось адской усталостью. Мне нужно было выспаться.

Сторожа на месте не оказалось, хотя я была готова к встрече: с обычным мужчиной я бы справилась и без оружия. Но на его месте был совершенно другой человек — худощавый мужчина с выступающим кадыком и морщинистым лицом. Он с подозрением посмотрел на меня, но пропустил во двор отеля. 

Сонный администратор, которого пришлось разбудить, трижды надавив на звонок, выдал мне ключ от моей комнаты, удивленно взглянув на часы.

Мои вещи оказались на месте, все так же собранные для отъезда из Лондона. Не помню, как я сняла с себя одежду и упала в постель, словно заснула сразу, едва вошла в номер.

Меня разбудили громкий стук в дверь и крик горничной. Я вскочила, щурясь от света, и впустила ее. 

Оказалось, что сон мой был таким крепким, что несчастная девушка не могла достучаться до меня уже полчаса. Она поставила завтрак на стол и сообщила, что мне надлежит съехать до полудня. Вместе с завтраком на подносе лежал конверт, подписанный знакомым почерком. Сделав глоток остывшего чая, я надорвала конверт и достала письмо.

Джейн Эйр!

Поскольку, к прискорбию своему, я все еще являюсь вашим попечителем, в обязанности мои входит забота о вашей судьбе и, что важнее, о вашей репутации. Я не могу позволить, чтобы вы впутались в историю. Однако и видеть вас в стенах Ловуда не желаю, так как ваш надменный нрав испортит девочек. Чтобы выйти из этого положения, я взял на себя труд отправить письмо с вашими рекомендациями по объявлению о поиске гувернантки подальше от Лондона и сегодня утром получил ответ о том, что вас ожидают.

Оплатите место в дилижансе из тех денег, которые вам незаслуженно выдал премьер-министр, и немедленно отправляйтесь в Торнфилд, недалеко от Миллькота. Там вы встретитесь с мистрис Фэйрфакс, которая, если не сочтет вас чрезмерно невоспитанной и надменной, представит вам будущую воспитанницу, девочку по имени Адель.

Поскольку из-за дурного нрава вы склонны к забывчивости и неблагодарности, напоминаю вам: всем, что умеете и знаете, вы обязаны Ловуду и именно благодаря этому благословенному месту сейчас имеете возможность получать жалованье и есть свой хлеб.

Однако вам не стоит распространяться о ваших особых талантах, несмотря на гордыню: не все люди, встречающиеся на пути, воспримут их так, как вам бы того желалось. 

Не нахожу более слов для напутствия и вверяю вашу судьбу Богу. 

Б. Б.»

Под письмом мистера Брокколихата лежал второй конверт. Я сломала печать и рассмотрела письмо. Почерк был старинный и нетвердый, выдавая пожилой возраст писавшей дамы:

«Если госпожа Д. Э., о которой вы объявили, действительно обладает опытом, как вы заверили, и может предоставить какие-либо бумаги, удостоверяющие его, а также свидетельства о своем характере и поведении, то ей согласны предложить место гувернантки для маленькой девочки Адель и выплачивать тридцать фунтов в год жалованья.

Ее благородие мистрис Фэйрфакс в Торнфилде».

Я отыскала на карте Миллькот — мануфактурный город, расположенный на берегу судоходной реки. Что ж, шум и гвалт, дым и копоть Лондона порядком утомили меня, и я надеялась, что местечко Торнфилд окажется на значительном удалении от города.

Ради экономии средств я села в почтовую карету, которая ехала в Миллькот. Людей в таких каретах всегда было в избытке благодаря низкой стоимости проезда. Я заняла место у окна, убрав саквояж и чемодан в ноги. За окном мелькали улицы Лондона. Где-то на этих улицах бродила Сэм, наверняка снова промышляя воровством. Где-то Шарлотта Бронте прогуливалась с сестрой и братом, если не вернулась в деревню накануне. А в самом центре, в доме на Пикадилли-стрит, толстеющий поэт, должно быть, только проснулся и завтракал. 

Я тихо вздохнула. Байрона все равно убьют, ведь таково желание премьер-министра, оскорбленного мужа и самого влиятельного человека Великобритании. Возможно, лорда отравят. Возможно, не в Англии. Возможно, это займет какое-то время, но так или иначе итог определен. Я могла быть орудием возмездия, но не стала. Я должна была стать исполнителем приговора, но не смогла. 

Но я точно знала, что мои кинжалы и револьверы не стоит зарывать в землю…

7 1425 кв. м.

8 13,7 м.

Одна из нас должна была стать живцом — не самая тощая, чтобы оборотню было чем поживиться. Выбор пал на Мэри Свон. Мы дошли до места, где ей полагалось ждать нападения, помогли развести костер и скрылись, сливаясь с ночным пейзажем. Мистер Брокколихат наставлял нас, что таиться надлежит на достаточном удалении от живца, но не слишком далеко, чтобы в любой момент можно было добежать до девочки и принять бой. Я лежала под кустом в пятнадцати ярдах8 от костра. Мэри пела:

1425 кв. м.

13,7 м.

Если ориентироваться на план, любезно предоставленный мне нанимателем, то особняк этот занимал внушительную площадь в 15 339 квадратных футов7. Байрон въехал сюда вместе с женой в 1815 году, но уже через год покинул это место. А позднее вернулся сюда вновь, поскольку его жена уехала к родителям, разочаровавшись и в муже, и в браке, и в любви.