Глава 2

Мои надежды на спокойную жизнь в Торнфилде оправдались. Мистрис Фэйрфакс действительно оказалась доброй женщиной. Что до недостатка образования — мало кто заботится о женском образовании даже в Лондоне, а в провинции цель семьи девушки, равно как и ее собственная, — скорое замужество. Так что можно с уверенностью утверждать, что жизнь мистрис удалась и сложилась довольно неплохо.

Моя ученица была резвой и живой девочкой. Да, избалована и испорчена первоначальным воспитанием. Но вскоре под моим надзором она забыла свои детские капризы и шалости, превратившись в послушное дитя. У Адели не было выдающихся способностей, но довольно быстро она начала показывать заметные успехи и привязалась ко мне. Я тоже полюбила ее за веселый нрав, простоту и невинность.

Должно быть, читатель найдет этот педагогический отзыв холодным и равнодушным. Однако я не имела никакого желания взваливать на себя непосильную ношу высокой миссии педагога, примерять терновый венец самоотверженности и привязываться к этой девочке. По моему весьма скромному опыту, это заканчивается тяжелым потрясением для обеих сторон отношений. 

Порою, мучаясь от бессонницы, я вспоминала другую девочку, оставленную мной в Лондоне. Девочку, которой приходится во сто крат сложнее, чем моей воспитаннице. Я могла безошибочно угадать, чем занята Саманта в тот или иной час: вот она спит на тряпье в подворотне, а теперь отправляется набрать в склянки чистой воды, стекающей после дождя с крыш по желобам.

А вот она спешит на рынок, чтобы украсть яблоко или кусок хлеба. Стягивает веревкой спутанные волосы и прячет их под шапку, которую, вероятно, не снимет даже летом, чтобы не выдать себя. Не исключаю, что скоро Сэм закурит. Быть может, попадет в работный дом — какой-нибудь из тех, в которых над девочками совершаются самые ужасные вещи. И скорее всего, я больше никогда ее не встречу. Но иногда в темноте, засыпая, я видела ее худое лицо и большие глаза, высматривающие меня в окнах отеля.

После таких ночей я позволяла себе выходить за ворота замка и гулять в одиночестве. А иногда забиралась на чердак и оттуда любовалась окрестностями. И хотя мне должно быть стыдно в этом признаваться, я была недовольна своей такой простой судьбой, а ведь еще недавно сама ее желала. Мои мысли стремились далеко за эту грань бесплодного прозябания в замке — в мир, которому я могу быть полезна чуть более, чем маленькой девочке. В мир, по которому еще ходят звери. Тело мое истосковалось по занятиям, по бегу и прыжкам, ноги словно одеревенели. Я с ужасом подумала: что, если понадобится принять бой, но сабля задрожит в моих руках, а палец не сможет спустить курок?

Часто я слышала смех Грейс Пул — тот же неистовый, ужасный, животный смех, который поразил меня сначала. Я предпринимала несколько попыток поговорить с ней, но Грейс отвечала неохотно и односложно, так что в конце концов я решила оставить ее в покое. Тем более что все-таки меня пригласили сюда ради Адели.

Быть может, климат Англии ослабил ее здоровье. А может, она, хотя и не выказывала этого, тосковала по покойной матери. Но как бы то ни было, с майскими грозами девочка начала болеть. Порой по ночам ее бил такой кашель, что казалось, будто она каркает или лает. Меня, конечно, не подпускали к Адель в такие моменты, опасаясь заражения.

Из деревни приходил ветеринар: посылать за доктором в город стало бы непозволительной потерей времени. Мистер Петкинс, седой мужчина в бакенбардах, крупный, неулыбчивый и молчаливый, заезжал к девочке дважды. Когда я пыталась узнать о лечении, мистрис Фэйрфакс говорила, что доктор выдал Адели пилюли, которые непременно помогут. Так и случилось.

Ночью, вновь проснувшись от карканья, я растворила окно и увидела, как вороненок мечется в небе вокруг замка. Птенец едва не влетел в створку и камнем бросился вниз. Порыв ветра заставил меня закрыть окно. 

Наутро Адель оказалась почти здорова. Кашель прошел, но, так как она была еще слаба, я разрешила сегодня отдохнуть от занятий, что моя ученица восприняла с благодарностью. А к вечеру я отпросилась у мистрис Фэйрфакс, чтобы отнести письмо на почту. Мне предстояло дойти до соседней деревни, и я рассчитывала, что прогулка в две мили будет для меня и приятна, и полезна. 

По дороге я шла медленно и с удовольствием. Пройдя половину пути, я присела на круглый камень и залюбовалась на Торнфилд, погружающийся в сумерки.

Письмо, которое я несла, предназначалось мисс Бронте. Шарлотта уже трижды писала мне, а я до сих пор не удостоила ее ответом. Во-первых, это было невежливо. Во-вторых, в минуту одиночества и размышлений мне пришла в голову идея, что разбрасываться знакомствами — не лучшее решение в моем положении.

Я не искала дружбы с мисс Бронте, однако она сама писала мне, а значит, видела в этом необходимость. Быть может, она нуждалась во мне лишь как в персонаже для своей сомнительной книги. Но будет ли написана эта книга — известно лишь Творцу. А письма Шарлотты я могла прочесть уже сейчас. Конечно, она получила мой адрес от моего попечителя, который, в свою очередь, почему-то тоже видел некоторую пользу в нашей дружбе. 

Девушка писала о погоде в своей деревне, о поэтических успехах своего брата и новостях из Лондона, которые он привозил ей с сестрами. Мистер Бронте выбирался в Лондон, очевидно, по наследным и издательским делам, да все безуспешно. Однако я затаила надежду, что когда-нибудь он вновь может взять с собой сестру, и в своем письме попросила Шарлотту при случае справиться о Сэм. 

Сумерки опускались на Торнфилд, так что он становился все более похож на древний замок загадочного трансильванского вампира. Стоило мне задуматься об этом, как я услышала грубый и резкий шум, в котором узнала конский топот и звон металла. Конь приближался, хотя извилистая дорога все еще скрывала его от моих глаз. Я поднялась с камня и отошла к краю дороги, чтобы избежать столкновения. 

Вдруг я услышала шорох в кустах, и в следующее мгновение из орешника выскочила большая пестрая собака. Огромная голова, длинная шерсть, королевская осанка льва. Собака прошла мимо меня, виляя длинным хвостом.

Затем появился высокий конь, а на нем всадник, который, вероятно, следовал в Миллькот. Он молча проехал мимо, и я пошла было своей дорогой, но обернулась, услышав грохот.

— Черт побери! Ну и что теперь делать?!

Конь и всадник, потерявшие равновесие, оба упали и барахтались в огромной луже. Собака, волнуясь за своего хозяина, начала призывно лаять, ожидая, что кто-нибудь придет на помощь. Этим «кем-то» стала я. 

— Сэр, вы не ушиблись?

Он бормотал себе под нос проклятия и не потрудился ответить мне. 

— Могу ли я что-нибудь для вас сделать? — вновь спросила я.

— Можете. Отойдите от меня, а лучше убирайтесь-ка прочь! — ответил он, вставая на колени, а потом и во весь рост.

Что ж, я отошла и решила со стороны досмотреть, чем закончится это представление. 

Когда лошадь поднялась, путешественник, ощупав себя, прихрамывая, подошел к камню и сел. 

В гаснущем дневном свете я разглядела путешественника. Он был закутан в дорожный плащ, застегнутый стальной пряжкой. И при среднем росте у мужчины была весьма широкая грудь, а лицо сурово и угрюмо. В глазах искрился гнев. Пожалуй, было этому господину около тридцати. Я не чувствовала страха, стоя перед ним, ведь за время своей прошлой работы насмотрелась всякого. 

— Нет, сэр, я не могу оставить вас в столь поздний час в таком месте. Если вы попросите, я помогу вам сесть в седло. 

— Мне кажется, вам давно пора быть дома, — ответил он, пристально посмотрев на меня. — Откуда вы идете?

— Оттуда. — Я махнула рукой, указывая на Торнфилдский замок. — Пусть вас не заботит моя безопасность, я люблю гулять в позднюю пору. Если хотите, я схожу в ту деревню за помощью, мне все равно нужно отнести туда письмо.

— Значит, вы живете в том большом доме с бойницами?

— Да, сэр.

— Чей это дом?

— Мистера Рочестера.

— А вы знаете его?

— Никогда его не встречала. 

— Но не служанка же вы? — как будто раздумывая, спросил он.

— Я гувернантка.

— Ах, гувернантка! Совсем забыл! Точно: гувернантка!

Мужчина поднялся на ноги, и его лицо скривилось от боли.

— Не нужно бежать в деревню, мисс. Может быть, поможете мне сами?

— Неужели? Вам теперь нужна моя помощь? Извольте.

Я попыталась взять за узду коня и привести к нему, но тот, напуганный и нервный, никак не давался мне.

— Если гора не идет к Магомеду, так помогите Магомеду прийти к горе, мисс гувернантка.

Он положил руку на мое плечо и, опираясь, похромал к коню. Схватив его за поводья, мужчина немедленно вспрыгнул в седло.

— Благодарю вас, мисс гувернантка. Отнесите свое письмо и как можно скорее возвращайтесь домой.

Конь взвился на дыбы, махнул хвостом и поскакал, а я пошла своей дорогой. 

Отправив письмо в деревне, я возвращалась назад по тому же пути. Мне думалось, как хорошо быть в этом уединенном месте: хоть и погружаешься в однообразие деревенской жизни и полное одиночество, но зато можно позабыть о рисках своей прошлой работы, зловонных городах и острых клыках.

Мистрис Фэйрфакс сказала, что в этих краях никогда не водилось вервольфов. Рочестеры не мешались со зверьми: жизнь в глубинке избавила предков нынешнего хозяина от такой необходимости, как и от преследований за сохранение чистоты крови. Я легко ей поверила, меж тем продолжая носить засапожный нож и пару кинжалов с серебряной всечкой на ременных подвязках под юбкой.

Странности Грейс Пул легко было списать на сельскую чудаковатость. А диковатость мисс Адель — на недостаток воспитания, тем более что с моим участием девочка стала весьма прилежной. Что же до старинного замка Торнфилд, который сейчас виднелся в ночи черным силуэтом, — он сам собою навевал настроение мистицизма и мысли о суевериях. 

С таким мыслями я как раз вернулась на то самое место, где не так давно повстречала мужчину на коне и его собаку. Я вновь села на придорожный камень и прислушалась: не прозвучит ли вдали стук копыт и не встречу ли я вновь своего случайного знакомого? Вероятность этого была так призрачна, что могла рассмешить даже ребенка. И я расслабленно засмеялась. А когда мой смех стих, услышала рычание. Было наивно полагать, что к камню вернулась собака всадника. 

Зверь стоял в кустах орешника, скаля желтые зубы и не двигаясь, словно изваяние или призрак ночи. Только тихий рык выдавал в нем живое существо. Как жаль, что мне давно не удавалось упражняться с кинжалами. И вдвойне жаль, что я перестала носить с собой револьвер.

«Беспечность, — раздался в моей голове голос мистера Брокколихата. — Беспечность и легкомыслие, вот что убьет каждую из вас!»

Вокруг не было ни души. Под ногами — лишь придорожная грязь, хлипкая и скользкая. 

Многолетний опыт упражнений с оружием хорош тем, что умение доведено до автоматизма. Рука моя в одно мгновение нырнула под юбку и выудила кинжал. Холодная посеребренная сталь сверкнула в лунном свете. Зверь в ответ показал зубы, словно ухмыляясь наивности встреченной во тьме девицы, решившейся пойти на оборотня со стальным клинком. Но он не знал о серебрении. Конечно, не знал.

Наш попечитель лишь однажды говорил нам, что Сирил Под по прозвищу Мидас серебрит наше оружие так надежно, что тончайший слой серебра не сойдет с него никогда. Тот же Под покрывает серебром и палаши королевских гвардейцев, и каждую стальную или медную пуговицу на мундире принца Альберта. А листья парюры с флердоранжем, подаренные принцем королеве Виктории, на самом деле — настоящие молодые листья апельсинового дерева, которые Мидас покрыл тонким слоем золота.

Зверь медленно приближался, почти ползуче, желая, чтобы я потеряла терпение и отвлеклась или сделала первый шаг. Но я ждала. Мягкие лапы шлепали по грязи под весом огромного волка, и вот они напружинились, и я сделала нужный шаг в сторону в ту же секунду, когда оборотень распластался в воздухе в длинном прыжке.

Острие кинжала царапнуло его по ребрам и соскользнуло с густой шерсти. Волк с громким хлюпом приземлился в лужу и, поскользнувшись, повалился на бок. Только после этого он удивленно взвыл, ощутив боль от ранения серебром. Именно в этой луже несколько часов назад валялся незадачливый мужчина, встреченный мной на дороге. Какая ирония... 

Поднявшись и отряхнувшись всем телом, как это заведено у псовых, волк, к моему удивлению, не стал нападать на меня. Он отпрыгнул в кусты и скрылся из виду. Через несколько секунд я осталась в полной тишине. Ни шлепанья лап по дорожной грязи, ни шороха веток — ничего.

Обычно оборотни не сдаются так легко, но кто сказал, что он сдался? Я постояла на дороге еще несколько минут, напряженно вглядываясь в темноту, но, сколько бы времени ни прошло, рано или поздно мне пришлось бы возвращаться в Торнфилд, доверившись ночи и Господу нашему.

Поэтому, убрав кинжал и расстегнув побольше крючков на фальш-юбке, я развернулась и что есть мочи побежала в сторону замка, скользя подошвами по грязи и влажной траве. Хороша же я! Даже самая младшая из девочек Ловуда, обучающаяся в тайном подвале, в горячечном бреду не вообразит, что бежит от зверя! Такой позор…

Если хорошенько подумать, то, в сущности, жизнь моя не имеет ни смысла, ни ценности. Я — расходник. Боевая единица в неравной борьбе с заведомо предрешенным финалом. 

Корона и правительство позволили оборотням расплодиться. Проникнуть в самые высокие сферы, самые важные кабинеты. Корона, правительство и церковь обязывали несколько поколений аристократов смешиваться с вервольфами. А когда зверей стало слишком много, когда они начали диктовать свои интересы и все сильнее тянуть на себя лоскутное одеяло власти, и без того трещащее по швам, — та же самая Корона позвала нас.

Девочек из неблагополучных семей, выброшенных в Ловуд умирать. И мальчиков с такой же трагичной судьбой. Корона не приняла закон, требующий уничтожать зверей: это же не гуманно и противоречит просвещенным принципам монархии. Люди начнут судачить, а этого никак нельзя допустить.

Поэтому мы — девочки из Ловуда и дети из других школ, редкие экземпляры из сотен несчастных, влачащих жалкое существование в этих заведениях, подобных тюрьмам, — вырастаем и выходим охотиться на улицы под покровом ночи.

Мы служим государству — и мы же преступники, ведь если нас поймают полисмены, никто не вступится за нас. Мы поплатимся жизнью за беспечность, так или иначе. Пожалуй, смерть от когтей оборотня получше, чем виселица и позор, не так ли?

Подбежав к воротам Торнфилда, я обернулась. Передо мной зияла тьма. Зверь был там, я ощущала его каким-то шестым чувством. Волосками на коже, трепещущими ноздрями, глазами, не видящими ничего, но улавливающими изменение плотности тьмы то тут, то там. Сверхспособности? Колдовство? Ни то ни другое — обыкновенный животный страх, обостряющий все чувства.

На мой стук залаяла собака. Отворилась дверь, разбавив окружающую тьму светлыми пятнами. Я стояла, вновь обнажив кинжал, растрепанная и напуганная. Легкие горели от бега. Собака продолжала лаять. Собака?

— Что же тут происходит, милочка? — Встревоженная мистрис Фэйрфакс показалась на пороге. — Вы так колотили в дверь! Что это? У вас оружие?!

— Вы говорили, что здесь нет зверей, мистрис Фэйрфакс! — сказала я, разворачиваясь. — Но я совершенно точно видела оборотня.

— Оборотня? — Старушка схватилась за сердце. — Да быть того не может. Верно, вам показалось в темноте!

— Нет, мистрис Фэйрфакс, мне не показалось. Это был огромный черный… Что здесь делает эта собака?

Пес, встреченный мною ранее у камня, крутился вокруг меня.

— Пилот? Это собака хозяина. Отойди, Пилот, дай мисс Эйр дорогу, — обратилась она к псу, и он, завиляв хвостом, юркнул в дверь. — Мистер Рочестер приехал и отдыхает. Повредил ногу, знаете ли. — Она жестом пригласила меня войти, пропустив вперед. — Заперся у себя и никого не пускает, однако попросил сообщить, когда вы вернетесь. А я всегда говорила, что поездки верхом в такую погоду до добра не доведут! Ну к чему, скажите мне, садиться в седло самому, когда можно взять экипаж и спать-отдыхать до самого Торнфилд-холла?

Я кивнула. Сердце мое сильно стучало, и виной тому был не недавний бег. 

— Идите скорее, приведите себя в порядок. Не приходить же к хозяину такой растрепанной, милая! И уберите, ради всего святого, этот дурацкий ножик! Я так боюсь оружия в доме! — бормотала она, провожая меня в мою комнату. — Одному богу известно, не упадет ли эта железяка кому на ногу, не выскочит ли из рук, не воткнется ли в дорогой гобелен, не приведи Дева Мария! Ох... — Мистрис Фэйрфакс остановилась у моей двери, чтобы отдышаться. — Я пойду скажу мистеру Рочестеру, что вы будете через четверть часа. Вам же хватит четверти часа? 

Я вновь кивнула.

— Такая неожиданность! — продолжила она бормотать, направляясь дальше по галерее. — Кто бы мог подумать, что именно сегодня хозяин приедет, да еще и вымажется по дороге, да вы еще так нас напугали со своим ножиком, уму непостижимо, ну что за день...

Скинув дорожное платье и наскоро поправив прическу, чтобы выглядела прилично, я приготовилась к аудиенции. Однако мистрис Фэйрфакс, представ на пороге моей комнаты, сообщила, что, следуя предписаниям недавно отбывшего врача, мистер Рочестер отправился в постель. 

Утро началось с перемен. Нас с Аделью не пустили в библиотеку, которая теперь предназначалась для приема гостей. Вместо этого был разведен огонь в одной из верхних комнат, куда мы и перешли со своими книгами. Торнфилд перестал быть похожим на монастырь: ежечасно у подъезда раздавался звонок или стук в дверь, слышались шаги по галерее и разные голоса. Дом ожил, и это меня радовало.

Адель каждую минуту бегала на лестницу и, перегнувшись через перила, смотрела вниз, надеясь застать мистера Рочестера. Затем, найдя предлог, побежала в библиотеку, где ее присутствие вовсе не было необходимым. Когда в конце концов я рассердилась и заставила девочку сидеть смирно, она безостановочно болтала о мистере Рочестере и фантазировала о подарках, которые он, несомненно, привез ей. 

К вечеру подул сильный ветер. Поскольку шум голосов стих, я отпустила Адель вниз, где она уже не могла никому помешать, а сама опустила занавес и села у камина, раздумывая о превратностях и сюрпризах последних дней.

— Мистер Рочестер приглашает вас с вашей ученицей в гостиную пить чай, — сказала вошедшая мистрис Фэйрфакс. — В шесть часов. Вам нужно переодеться, — смерив меня взглядом, решила она и протянула мне свечу. — Пойдемте.

— Неужели так необходимо сменить платье?

— Обязательно, мисс Джейн! Я всегда наряжаюсь по вечерам, когда хозяин дома.

Переодевшись в черное шелковое платье и приколов жемчужную брошь, полученную в подарок на прощание от директрисы Ловуда, я спустилась.

Мистер Рочестер сидел в пышной гостиной на софе, положив больную ногу на подушки. Он смотрел на Адель и собаку, усевшихся у камина. Я, конечно, сразу узнала в нем своего случайного вчерашнего знакомого с густыми бровями, квадратным лбом и длинным носом. Он выглядел угрюмым и сердитым; хотя фигура этого мужчины и могла стать образчиком для изображения атлетических форм, однако общее впечатление было определенно отталкивающим. 

Мистер Рочестер, разумеется, видел, как мы вошли в гостиную, но делал вид, что не замечает нас.

— Мисс Эйр, сэр, гувернантка, — тихо сказала мистрис Фэйрфакс тихо, подойдя к нему. Однако мужчина оставался неподвижным, глядя на собаку и девочку.

— Пусть мисс Эйр садится, если хочет, — сказал он наконец так формально и пренебрежительно, что воздух в комнате похолодел. Какая дерзость...

Что ж, я без лишней застенчивости заняла свое место. Всем всегда было известно, что гувернанток и прислугу не считают за людей. Но мистрис Фэйрфакс своими рассказами убедила меня, что наш хозяин — достойный и добрый человек. И теперь я видела, что это не совсем похоже на правду.

Мистер Рочестер не говорил и не двигался. Мистрис Фэйрфакс, очевидно почувствовав неловкость, попыталась начать разговор.

— Что делать, — заявила она, — все мы подвластны воле Божьей! Надобно терпеть и казаться спокойным. Мало ли, какие вещи случаются. Вот и вы при падении повредили ногу и ушибли ребра, да так, что врач рекомендовал покой, а раз уж врач рекомендовал...

— Мистрис Фэйрфакс, потрудитесь подать мне чай, — нетерпеливо перебил ее мистер Рочестер.

Она тут же позвонила в колокольчик и, дождавшись подноса с чаем, принялась раскладывать чашки и ложки. Мы с Аделью подошли к столу, но джентльмен продолжал полулежать на софе.

По просьбе мистрис Фэйрфакс я передала чашку мистеру Рочестеру. 

— А не найдется ли у вас какого-нибудь подарка для мисс Эйр, сэр? — вдруг спросила Адель.

— Подарка? — недовольно спросил он. — Разве вы ждали подарка, мисс Эйр? Вы любите подарки? Отвечайте мне!

Он с гневом посмотрел на меня.

— Не знаю, сэр. Мне почти никогда не дарили подарков. Впрочем, говорят, что получать их довольно приятно.

— О, не прикидывайтесь скромницей, мисс гувернантка! Вы не так просты! — с явной злобой бросил он в ответ.

— Простите?

— Идите к камину! Адель пусть играет с собакой!

Моя ученица послушно опустилась на колени и погладила пса по голове.

— Вы же воспитывались в какой-то благотворительной богадельне?

— В Ловудской школе, сэр.

— Я не разбираюсь в названиях этих тюрем. Сколько вы там прожили?

— Восемь лет.

— Восемь лет?! Да вы живучая, мисс гувернантка! В таких местах иные девицы не выдерживают и двух лет. Немудрено, что вы так удивили меня при встрече! 

— Удивила, сэр?

— Еще бы! — Мистер Рочестер помолчал несколько мгновений, подбирая слова. — Я уже успел подумать, не вы ли околдовали моего коня. Кто ваши родители?

— У меня нет родителей.

— Я не сомневался! Вы, наверное, поджидали своих друзей, сидя на том камне?

— Каких друзей, сэр?

— Своих приятелей в зеленых плащах. Удобное время для шабашей, не так ли?

Я покачала головой.

— Сэр, здесь нет ни эльфов, ни ведьм. Вы должны это знать.

— Однако вчера вы видели оборотня, не так ли?

— Так.

— Так вот, уверяю вас, оборотней здесь тоже нет. Зарубите это себе на носу и не смущайте моих людей фантазиями.

Я промолчала. Сейчас был не лучший момент спорить с хозяином, и без того настроенным ко мне недружелюбно.

— Дяди, тети, братья, кузины? Хоть кто-то есть у вас?

— Никого, сэр.

— Так уж и никого? Вы что же, зародились из грязного тряпья? Не в канаве ли вы жили до своих десяти лет?

— О нет, сэр, не в канаве. Я жила в доме жены моего покойного дяди, брата моей покойной матери.

— И там, конечно, вас воспитывали кисейной барышней ваши родственники?

— Мои родственники — вдова дяди и ее дети — были не рады необходимости терпеть мое присутствие в своем доме и отослали меня в школу, навсегда забыв о моем существовании.

— И никогда не писали вам и не искали с вами встречи?

— Уверяю вас, сэр, они были бы довольны, если бы я умерла.

— Кто рекомендовал вас сюда?

— Мой школьный попечитель. Он прочел объявление мистрис Фэйрфакс и прислал ей мои данные.

— Да-да, именно так! — подхватила старушка. — Я каждый день благодарю Бога за мисс Эйр! Она моя добрая подруга и умная, заботливая наставница для Адели!

— Я не нуждаюсь в ваших рекомендациях, — возразил мистер Рочестер, — у меня есть свои глаза. Мисс Эйр начала с того, что околдовала моего коня. Из-за нее теперь опухла моя нога и ушиблена грудь.

— Сэр, — попыталась было возразить я, обратив внимание на бинты, просвечивающие под рубашкой, но он тут же продолжил разговор:

— Вы жили когда-нибудь в городе?

— В Лондоне, проездом, всего несколько дней.

— Что вы там делали?

— Ожидала распоряжений своего попечителя, мистера Брокколихата. И как только они были получены, отправилась в Торнфилд.

— Бывали в приличных обществах? Впрочем, сразу видно, что нет. Много ли вы читали?

— Только учебники.

— А что этот Брокколихат? Все девицы школы, конечно, от него без ума?

— О нет, сэр!

— «О нет, сэр!» — передразнил он. — Всем известно, мисс гувернантка, что «нет» из уст женщины значит «да»!

— Уверяю вас, сэр, что это заблуждение. Из моих уст «нет» доносится только в значении «нет», а если я захочу сказать «да»...

— ...вы скажете «да». Сразу видно, что вы мало читали и прожили затворницей. У вас ужасная речь. Надо бы мне проэкзаменовать Адель, чтобы выяснить, чему там вы ее обучили. Сколько лет вам было, когда вы приехали в школу... э-э... Локвуд?

— Ловуд, сэр. Локвуд — это агентство. Мне было десять лет.

— И пробыли вы там восемь. Следовательно, теперь вам восемнадцать?

— Да, сэр.

— Арифметика — полезная вещь, — заметил он. — Без нее я бы ни за что не смог вычислить ваш возраст: трудно делать предположения о девице с такими фигурой и лицом, как у вас. Вы играете на фортепьяно?

— Немного.

— О, конечно: стереотипный ответ любой английской гувернантки, которая хочет ухватиться за место потеплее и посытнее! Ступайте в библиотеку, мисс гувернантка. И извините меня, если я несколько резок с вами, но я не собираюсь менять своих привычек ради гувернантки. Идите в библиотеку, сядьте за фортепьяно и сыграйте нам, уж как умеете.

Я пошла и исполнила приказание, выбрав «Собачий вальс», весьма оптимистичную мелодию, но мистер Рочестер оборвал меня уже через две минуты.

— Хватит, хватит! — вскричал он. — Вы точно играете немного. Как и всякая английская институтка. В общем, нехорошо. Еще что вы умеете? — спросил он, когда я вернулась.

— Я училась истории, географии, основам алгебры...

— Какой вздор, ха! Девица обучалась алгебре! Будет лучше, если вы не станете позориться и начисто забудете эти ваши «основы». А вот сегодня Адель показала мне несколько рисунков, якобы написанных вами. Я этому, конечно, не верю. Где вы взяли рисунки? Наверное, учитель рисовал их за вас за деньги?

— Вовсе нет, сэр, будьте уверены! — ответила я. — И никаких денег у нас в школе не было.

— Вы возмущены. Стало быть, гордячка. Ну несите ваш портфель с рисунками, посмотрим, не дурачите ли вы меня.

Признаться, во мне росло желание встать и уйти, а назавтра покинуть этот дом на веки вечные. Но это обрекло бы меня на скитания по гостиницам за последние деньги и попытки найти новое место, которые могли занять не одну неделю. Поэтому я молча принесла мистеру Рочестеру свои рисунки. 

Он очень внимательно рассматривал каждый из них. Три отложил в сторону, остальные швырнул на стол.

— Где же вы нашли время рисовать это? 

— Я писала их на каникулах.

— Откуда вы взяли идею?

— Из головы, сэр.

— Из вот этой головы? — Он усмехнулся. — Которая на ваших плечах?

— Да, сэр.

Он вернул мне рисунки и откровенно зевнул:

— Поздно, мисс гувернантка. Отведите Адель в постель. Спокойной ночи.

 

— Вы же говорили, что мистер Рочестер очень добрый, — сказала я мистрис Фэйрфакс, войдя к ней в комнату после того, как Адель легла спать. — Зачем было так обманывать меня? Он ужасный человек, грубиян и хам во всех отношениях.

Женщина пожала плечами.

— Такая уж у него натура. Но разве вы остались бы здесь, если бы я вам в точности все рассказала?

— Полагаю, что нет, — признала я.

— Вот поэтому и пришлось умолчать кое о чем. Ведь вы мне так понравились, а потом и девочке. Искать другую гувернантку слишком утомительно. К тому же, говоря о нашем хозяине, надо учитывать одно обстоятельство.

— Еще одно?! — удивилась я.

— Фамильное беспокойство. Его отец и старший брат, которые ныне почили, вынудили его вместе с наследством принять на себя тяжкие обязательства. Какие это обязательства, мне неизвестно. Но дух его расстроился с тех пор навсегда. Мистер Рочестер избегает родовой замок и никогда не остается здесь дольше двух недель, так что надо лишь перетерпеть несколько дней, а потом вы, может, год его не увидите. 

В следующие дни я видела хозяина редко. Он был занят делами и обедал с друзьями, приезжавшими из Миллькота. 

Но однажды вечером, когда его друзья уехали раньше обычного, за нами с Аделью пришла служанка и сказала, что нам приказано идти вниз.

Когда мы вошли в столовую, на столике у зеркала стояла коробка с подарками. Девочка радостно вскрикнула.

— Да, это твои подарки, — презрительно подтвердил мистер Рочестер. — Убирайся с ними в угол и наслаждайся. Но только не надоедай мне щебетанием о своих игрушках.

Адель тут же взгромоздилась на софу и начала развязывать ленты, которыми была перевязана коробка.

— А, вы здесь! — сказал мистер Рочестер, увидев меня в дверях. — Садитесь вот сюда.

Он указал мне на стул, который придвинул поближе к своему креслу. 

Сам хозяин развалился в вольтеровском кресле, обитом кашемиром, и казался вовсе не таким, каким я видела его прежде. Суровость исчезла с его лица, на губах скользила улыбка.

По его распоряжению пришла мистрис Фэйрфакс и забрала счастливую Адель вместе с ее коробкой. Мистер Рочестер минуты две смотрел на огонь в камине, а потом сказал:

— Я терпеть не могу болтовню детей! Не переношу их наивные восторги. Для меня невыносимо провести весь вечер с глупой девчонкой. Почему вы отодвигаете этот проклятый стул?! — возмутился он, увидев, что я пытаюсь отсесть подальше. — Пусть он стоит там, где я его поставил, а вы будете сидеть там, где вам приказано!

Так вот как заговорил этот человек, как только разобрался с делами и нашел время для праздного отдыха! Не буду обманывать читателя, утверждая, что не удивилась. Мне редко доводилось общаться с мужчинами, и теперь я растерялась, ведь никогда прежде ни один мой наниматель не обходился со мной так и не был заинтересован в личных беседах.

Как правило, люди, нанимавшие меня, были озабочены истреблением оборотня и волновались за своих близких. Здесь же дело принимало совершенно иной оборот. Впрочем, и характер моей работы на мистера Рочестера был кардинально другим. 

— Признаюсь, мне трудно корчить из себя учтивого кавалера, мисс Эйр, — продолжил мой хозяин, — и я не имею никакого желания играть эту роль ни для кого на свете. Придвиньтесь еще поближе, мисс гувернантка, чтобы я мог хорошенько вас разглядеть.

— Я бы предпочла остаться в тени, мистер Рочестер.

— Чем же продиктовано ваше предпочтение? — фыркнул он.

— Моим комфортом, сэр.

— Вашим комфортом? — Он удивленно приподнял брови и подался чуть-чуть вперед, вцепившись в подлокотник. — Мисс гувернантка, комфорт в Торнфилд-холле — это моя привилегия. А вам я велел придвинуть стул ближе. И вы придвинете его. И если я велю сесть ко мне на колени, вы сядете.

Мистер Рочестер протянул руку, ухватился за ножку моего стула и потянул его на себя. Тяжелый дубовый стул заскрежетал по паркету, оставляя на нем глубокие царапины.

— Вот видите, до чего вы меня довели? Не сомневайтесь, что плата за устранение этих следов будет вычтена из вашего жалованья.

Зажженная люстра наполняла комнату праздничным светом, однако атмосфера была далека от праздника. Я напряженно сидела на стуле, решив промолчать и выждать, что же этот господин скажет дальше. Или сделает. Под моей юбкой на подвязке был кинжал — плоский и легкий, как перо. Могла ли я применить его против своего хозяина?

Немыслимо. Невозможно. Но я это сделаю!

Огонь в камине отражался яркими бликами на дорогих пурпурных занавесах на окнах и дверях. Было тихо и совершенно неспокойно.

Мистер Рочестер опустил голову на мягкую спинку кресла. Свет пламени играл на точеных чертах его лица, будто вырезанных из грубого камня, и огонь сверкал в его черных глазах.

— Посмотрите на меня внимательнее. Не правда ли, я прекрасный мужчина?

— Что? — Признаться, я опешила от такого вопроса, а потому ответила прямо и честно: — Нет, сэр. 

— Нет?! — Он удивленно округлил глаза. — Вы сказали «нет»? Вам хорошо видно мое лицо? Вы сидите достаточно близко?

— Я очень хорошо вижу вас, сэр, — признала я.

— И сказали «нет»! Ба! Она сказала «нет»! — чуть ли не прорычал он. — А вы смотритесь настоящей институткой, мисс гувернантка, когда сидите теперь в такой простой позе, наивно говоря мне «нет»! Ваши маленькие глазки сверлят ковер, чтобы не смотреть на меня, не потому ли, что я чрезвычайно уродлив? Ведь именно это подразумевает ваш весьма оригинальный ответ? Что вы имели в виду, ответив, что я некрасив? Говорите!

Я подумала, что для мужчины странно так оскорбиться на замечание о своей внешности, как, впрочем, странно и задавать такой вопрос гувернантке. Тем более что собеседник мой действительно не отличался красотой. Должно быть, это что-то глубоко личное и душевно тяжелое, и мне, разумеется, стоило ответить не так резко.

— Прошу меня извинить, мистер Рочестер, — ответила я. — Я не должна была этого говорить. Сложно определенно давать оценку чьей-либо наружности, ведь у каждого свой вкус, а красота слишком условна. В моих глазах, сэр, красота не имеет большого значения, потому что...

— Значит, я некрасив, на ваш вкус? Час от часу не легче, мисс гувернантка! Это что, в порядке вещей для ловудской институтки? Таким манерам вас учили в школе?

— Могу лишь сказать, что не имела намерения оскорбить вас, милостивый государь, — извинительным тоном произнесла я.

— Да кто вам сказал, что я оскорблен?! — рассмеялся он, заерзав в кресле. — Вы считаете, что вам под силу оскорбить меня? Юная девушка, не видевшая жизни! Кого вы можете оскорбить?! Лучше говорите прямо, какие недостатки видите во мне! Чем мои черты лица не хороши для вас, Джейн Эйр? Отвечайте немедленно, а то...

— А то что, сэр? — тихо спросила я в ответ.

— А то, тупица вы эдакая, я докажу вам обратное сотнями примеров! Лучшие женщины Лондона и Парижа считали меня красавцем в молодости! Время наложило отпечаток на мое лицо, но не могло до такой степени обезобразить его! 

Я глубоко вздохнула.

— Мистер Рочестер, позвольте мне взять свои слова обратно. Этот ответ был необдуманным. Я совершила ошибку.

— Как институтка! И вы должны исправиться! Вас ведь учили в вашем каземате работать над ошибками? Давайте же, разбирайте меня по частям и перечисляйте: что вас во мне не устраивает? Вот, к примеру, нравится вам мой лоб?

Мистер Рочестер приподнял руками черные пряди волос, обнажив лоб. И я вновь отметила про себя совершенное отсутствие в его чертах привлекательности. 

— Ну? Что? Считаете меня идиотом?

— Нет, сэр. Могу лишь предположить, что вы филантроп.

— Что?! Филантроп?! Вы снова пытаетесь уязвить меня, институтка? За мою искренность? За то, что я объявил, что не люблю детей и старух? Нет, юная леди, я никогда не был филантропом. И при этом есть у меня большой запас совестливости. Притом в старину мое сердце было полно нежности, чтоб вы знали!

Я молчала, не понимая, ради чего начат этот разговор и к чему он приведет.

— В ваши годы я считался чувствительным молодым человеком, искренне сопереживал и помогал всем нуждающимся. Злая судьба изменила меня! Она сыграла со мной отвратительную шахматную партию, поколотила меня, перемолола, раздавила и уничтожила! И теперь я камень — жесткий и непроницаемый! Но есть в этом камне одна трещинка, мисс Эйр! Я хочу, чтобы вы знали это. Всего одна трещинка, в которую, быть может, еще способны пробраться светлые чувства, нежность и симпатия. 

Губы мои дрогнули и расплылись в секундной улыбке, мне едва удалось сдержать смешок. Воспоминания нахлынули неожиданно. Душным летним вечером мы сидели на кроватях в нашей комнате в Ловуде. Я, Хелен Бернс и Ирэн, тощая смешливая девочка с тонкими черными косичками, которая вполголоса напевала нам шутливую народную песенку о том, как одна девица с нежностью вспоминает все трещинки своего возлюбленного и поет песни, которые прежде они пели вместе. 

— Вам смешно, мисс гувернантка?! — Мой хозяин побелел от ярости.

— Нет, сэр.

— Я же вижу, что вам смешно. Отвечайте же живо: проберутся или нет?!

— Что, сэр?

— Симпатия и нежность! — заорал он. — И светлые чувства! И может быть, даже что-то большее! Проберется ли все это в мою трещинку?! В моем камне! Во мне?!

— Я вас не понимаю.

— Да почему вы такая бестолочь?! Говорю вам: я хочу знать, остается ли для меня надежда?!

Я подумала, что он пьян. Определенно. 

— Что же? Вы в замешательстве, мисс Эйр? Скажу, что вы далеко не красавица! Как вам такое? Раз я некрасивый мужчина, то и вы некрасивы. 

— Я трезво оцениваю свою внешность, сэр, поэтому не удивлена и не огорчена вашим заявлением.

— Мне нет дела до ваших огорчений, мисс гувернантка. Но признаю, что в эту минуту вы довольно миловидны. Продолжайте глазеть на ковер. Я, видите ли, настроен быть сегодня очень разговорчивым.

Как? Неужели мы еще не наговорились? А я уже надеялась, что скоро смогу уйти. Но нет: мистер Рочестер поднялся из кресла и встал у камина, облокотившись на мраморную полку. Мне кажется, он намеренно постарался принять самую привлекательную позу. Теперь его фигура обрисовалась во всей своей красе, особенно необыкновенно широкая грудь.

Вне всякого сомнения, многие могли бы назвать его совершенно уродливым, но в осанке мистера Рочестера было столько гордости, а взгляд выражал такое высокомерное равнодушие к впечатлению, которое он мог произвести своей фигурой, что пропадало всякое желание судить о недостатках его внешности.

— Для этого я и пригласил вас, мисс гувернантка. Камин, свечи, собака, старуха и девчонка не могли составить мне подходящую компанию. А вы в состоянии развеселить меня, если захотите. Вы резко бросились мне в глаза еще в первую нашу встречу. А потом я забыл вас, ведь у меня, сами понимаете, есть заботы и мысли поважнее, чем о гувернантках. Но сегодня я вспомнил о вас и позвал. Я планирую провести приятный вечер. Забыть обо всех заботах и предаться радостям. А вы тут уже порядком надоели мне своей застенчивостью! Почему вы так застенчивы? Разве не доходит, что я хочу вас слушать, а значит, вам надлежит говорить?!

— О чем же вы прикажете мне говорить?

— О чем угодно! Развлеките меня разговорами на свой выбор. Тема меня совершенно не интересует. Говорите же! 

— Что ж, я могу рассказать вам об успехах вашей воспитанницы. Адель, конечно, не получила должного воспитания в родительском доме, однако...

— Нет, я не хочу говорить об этом! Найдите другую тему. Есть у вас другие темы, мисс гувернантка? Учили вас светским беседам в вашей школе?

— Нет, сэр, не учили. Ловуд был весьма строгим заведением. Наше воспитание было построено на...

— Да мне нет никакого дела до порядков вашей тюрьмы для девочек. Говорите о чем-то другом!

Я замолчала и решила, что не стану болтать для его потехи. 

— У вас отнялся язык? — ехидно спросил мистер Рочестер, но я продолжила молчать. Тогда он наклонился ко мне и впился в меня глазами. — Как вы упрямы и обидчивы! Вам, наверное, объясняли на ваших уроках, что гувернанткам надлежит быть посговорчивее, а? Но я хочу успокоить вас: я не собираюсь относиться к вам как к человеку низшего сорта. У меня есть преимущество только в моем возрасте, что на двадцать лет больше вашего, и солидной опытности в сравнении с вашим ничтожным жизненным опытом. 

«И в капитале», — подумала я, но ничего не сказала.

— Так что я требую: разгоните веселой беседой мои мрачные мысли!

Что ж, хозяин снизошел до меня с высоты своего величия, и, наверное, его слова даже можно было принять за попытку извинения. Как остаться равнодушной к такому снисхождению?

— Я не знаю, о чем говорить, сэр, хотя и готова поддержать разговор. Потрудитесь сами предложить тему или задать вопросы, и я, как умею, продолжу беседу.

— Вы согласны, что я могу быть требовательным к вам и даже взыскательным по причине условий, на которых вы здесь находитесь?

— Да, сэр.

— Согласны ли вы еще, что я довольно стар и гожусь вам в отцы? Что я многое повидал, многое испытал, общался со многими людьми, объехал половину земного шара, а вы все это время жили в одном доме и были знакомы только с одной породой людей? И этот возраст, и этот опыт, которого вы не имеете и не будете иметь, потому что вы женщина и гувернантка, дают мне право требовать от вас некоторых услуг?

— Услуг, сэр? Думайте что угодно. Я действительно не разбираюсь в породах людей и до сегодняшнего дня полагала, что человеческих пород вовсе не существует.

— Не уходите от ответа, мисс гувернантка!

— Я не считаю, что вы можете командовать мной по той причине, что вы старше и объехали много стран.

— Но вы должны признать, что я имею право предъявлять вам свои требования, и не должны обижаться на мой повелительный тон!

— Вне всякого сомнения, сэр, ведь этот повелительный тон основывается на тридцати фунтах годового жалованья, которое вы мне платите. К тому же, как я уяснила раньше, вам совершенно не интересно знать, обижаюсь ли я на ваш тон или нет.

— Ах, жалованье... Я и позабыл об этой статье расходов. Тридцать фунтов в год, подумать только! В таком случае вы должны понимать, что я могу позволить себе отказаться от некоторых условностей, и не считать это дерзостью и наглостью с моей стороны.

— Уверяю вас, сэр, что я в состоянии отличить несоблюдение светских формальностей от дерзости. Потому что благородный человек не должен терпеть дерзость ни за какие деньги.

— Из трех тысяч английских гувернанток, уверен, не более трех дали бы мне ответ, подобный вашему. Но я не собираюсь льстить вам, мисс Эйр, это тоже имейте в виду. Если вы по уму, чувствам и характеру не принадлежите к глупой серой массе, то это не ваша заслуга. Вы к этому не приложили ровно никаких усилий, благодарить за это стоит природу. 

Весь этот разговор настолько утомил и раздосадовал меня, что сохранять лицо и спокойствие было невероятно трудной задачей. И я желала только, чтобы он поскорее закончился. Но мистер Рочестер все не замолкал.

— К тому же у вас совершенно точно есть уйма недостатков, о которых я пока еще не знаю.

— А у вас разве нет недостатков, сэр? — вслух подумала я, не успев прикусить язык, и встретилась с его раздраженным проницательным взглядом.

— Да-да, мисс гувернантка, вы правы: у меня тоже есть недостатки, я этого не скрываю. Я мог бы сваливать вину за это на дурные обстоятельства и несчастную судьбу, но я не делаю этого, — сказал мой хозяин и тут же занялся именно этим сваливанием: — Когда мне было двадцать лет, коварные люди толкнули меня на тесную и грязную дорогу жизни, и с тех пор я не мог уже оставаться тем человеком, которым задумал меня Всевышний, таким же добрым, как вы, хотя, конечно, в тысячу раз умнее и благоразумнее вас.

Великолепно. Я не уставала восхищаться, как этот мужчина мог в одной фразе и вознести до небес, и унизить, растоптав гордость и достоинство собеседника. 

— Что же это за дорога такая, сэр, и почему вы обречены идти по ней?

— Я не могу открыть вам всего! Я так завидую вам! Безмятежности вашей души, вашей чистой совести, легкой памяти. Юная девушка, не забрызганная грязью безнравственности, вы бесценное сокровище и неисчерпаемый источник наслаждений! Как бы я хотел оказаться сейчас на вашем месте!

...На месте бедной сироты-гувернантки, вынужденной служить за жалованье и развлекать своего странного хозяина? Вот уж не думаю. Отказаться от своего капитала, заграничных поездок, имущества и прислуги ради чистоты души и помыслов? Мистер Рочестер производил впечатление чудака, но определенно не до такой крайней степени. Недоверие наверняка отразилось на моем лице, но мой хозяин уже целиком и полностью был поглощен собой.

— Я был чист, как светлый ручей! Во мне не было ни малейших признаков грядущей порчи! Я был наивен и невинен, как дитя!

«Как агнец Божий», — подумалось мне, но я промолчала и подавила зевок.

— О, я вижу по вашему отяжелевшему взгляду, что вы не находите во мне этих добродетелей, мисс Эйр?

...По моему отяжелевшему взгляду несложно было догадаться, что я хотела бы закончить разговор, вернуться в свою комнату и лечь в постель, но, поскольку мысли мистера Рочестера были сосредоточены на нем самом, вполне ясно, что он и мне приписывал живой и всепоглощающий интерес к своей персоне.

— Будьте осторожны, кстати! Я прекрасно понимаю язык глаз, я все понял про этот мир, эта жизнь мне абсолютно понятна, и люди для меня — открытая книга! Я читаю вас как книгу, мисс гувернантка!

«Неужели?..»

— Так вот! Я превратился в пошляка, проматывающего свою жизнь и свой капитал в пустых мелочах, заблуждениях и разврате! — патетически заявил он, картинно прикрыв ладонью глаза. — Мои мысли и чувства угасают! Вы удивлены, что я откровенничаю перед вами?

...Признаться, я была не то чтобы удивлена, а скорее ошарашена этим представлением. Наш разговор так затянулся и так далеко зашел, что я уже потеряла его суть.

— Я низко пал! Я пришел в отчаяние! У меня не хватило духа возвыситься над обстоятельствами! О, как мне жаль! Но что было — то было, и теперь того не вернуть, разве вы посмеете упрекать меня?!

— Я не собиралась упрекать вас, сэр...

— Заблуждение и муки совести — вот самая ужасная отрава жизни!

— Но разве раскаяние не является противоядием от угрызений совести?

— О, раскаяние! Раскаяние и исправление! Может быть, у меня достало бы сил для перерождения, если бы... Если бы! Я хочу, я имею право наслаждаться остатком жизни, и я буду им наслаждаться, чего бы мне это ни стоило! Я вкушу удовольствия свежие и чистые, как мед, который собрала пчела на поверхности грязной лужи!

— Но пчелы не собирают мед с луж, сэр, — возразила я, отчаявшись. — Они вовсе не собирают мед. Они собирают пыльцу с цветов, а мед производят силами своих маленьких тел!

— Да откуда вам это знать? Вы слишком много мните о себе, мисс гувернантка! Вы думаете, что можете занимать мое время пустой болтовней о пчелах?! — взвился мистер Рочестер. — Какой у вас серьезный и торжественный вид! Ха! Да вы смыслите не больше, чем голова этого болванчика! — Он схватил с каминной полки статуэтку ангела-путти, скопированную с «Сикстинской Мадонны» Рафаэля Санти, и в ярости бросил ее на пол. Белые черепки брызнули в разные стороны. 

— Да что вы вздрогнули?! Не в вас же я бросил этот хлам, в самом деле! Вы не имеете никакого права читать мне нравоучений, девушка! Не забывайте, что я старше вас больше чем вдвое!

— Сэр, я не намерена учить вас чему бы то ни было.

— Да кто говорит об учении теперь? Я не заблуждаюсь. Я вдохновлен! Я вижу ангела! Разве этот прекрасный гость не найдет дорогу к моему сердцу?

— Ангел разбит вдребезги, мистер Рочестер, — напомнила я.

— Нет, все же вы порядочная тупица! Как вас не погнали палками из вашей школы? Или, может, вы были там не воспитанницей, а прислужкой на кухне?

— Я не понимаю вас, сэр. И искренне надеюсь, что вы оскорбили меня в последний раз.

— Да разве я оскорбил вас? Это вы оскорбили меня, мисс Эйр. О да, я оскорблен! Ангел является для меня прекрасным вестником мира. Хотя какое вам до того дело, бессердечная девушка! Сюда, сюда, неведомый странник! — возопил он.

Словно обращаясь к призраку, мистер Рочестер протянул руки вперед, а потом сложил их, прижав к груди, как будто заключил кого-то в свои объятья.

— Опять таинственный гость в глубине моей души! — продолжил он. — Я уже чувствую отраду и наслаждение, разливающиеся по моему телу!

— Мистер Рочестер, я совершенно вас не понимаю и не могу больше продолжать такой разговор. Но мне кажется, что при некоторых усилиях с вашей стороны вы могли бы исправить то, что испорчено обстоятельствами.

— Верно, мисс Эйр! С этой минуты мои мысли, связи и планы меняются к лучшему. Так же, как золото лучше дешевых подделок. И никогда я не сойду с выбранного пути и не вернусь к сотворению зла, клянусь вам своим домом!

— Дай Бог, чтобы это было истинным убеждением и намерения ваши осуществились в полной мере, сэр, — сказала я, поднимаясь со стула.

— Куда это вы собрались?

— Поздний час, мистер Рочестер, Адель пора проводить в постель.

— Да вы просто боитесь меня, я для вас — как премудрый Сфинкс, говорящий загадками!

— Я удивлена нашей беседой, но бояться мне нечего.

— Вы так самолюбивы, что боитесь за свое самолюбие. Я вижу, что вы редко смеетесь, мисс Эйр, а могли бы смеяться легко и весело. Ваша степенность — как и мой порок — не природное качество, уверяю вас. 

— Девять часов, мистер Рочестер, — напомнила я.

— И что с того? Адель еще не собирается спать. Она наверняка примеряет розовое платье из коробки. И я хотел бы сразу предупредить вас, что девочка эта — любопытный образчик для психологических наблюдений! Ее мать обладала талантом выгребать из моих карманов деньги. В то время меня считали красивым и нежным, мисс гувернантка, представьте себе! И вот весна моей жизни окончилась и оставила на моих руках этого нежного французского птенчика. Без которого я вполне мог и точно желал бы обойтись! Я не в состоянии любить это лицемерное, лживое, наглое дитя. Но вынужден заботиться о нем. Впрочем, уже слишком поздно, мисс Эйр, вы задержали меня, а я с некоторых пор стал ценить сон. Так что оставьте, наконец, меня в покое! И спокойной ночи!

После чего мистер Рочестер развернулся и вышел вон, оставив меня одну. Мне не оставалось ничего другого, кроме как с облегчением направиться в свою комнату, выкрикнуть в подушку десяток грязных портовых идиоматических выражений и лишь после этого постараться заснуть.

«Неужели участь замужних женщин — выслушивать эти долгие, тупые, бессмысленные, напыщенные мужские речи всю жизнь? — размышляла я перед сном. — Пожалуй, хорошо, что я некрасива и никакой мужчина не пожелает видеть меня своей женой». 

Следующим вечером после занятий мы с Аделью вышли погулять. К нам сразу же подбежал Пилот, а спустя несколько минут подошел и мистер Рочестер. Пока Адель играла с собакой, он пригласил меня прогуляться по боковой аллее. Разумеется, чтобы снова воспользоваться моими ушами. 

Он рассказал, что Адель — дочь французской танцовщицы Селины Варанс, к которой он питал нежные чувства. При всем своем уродстве мистер Рочестер считал себя ее идолом, а она не уставала повторять, что он прекраснее Аполлона Бельведерского. Он снял для Селины шикарный отель с полным штатом слуг, заваливал ее бриллиантами и шелками, кружевами и букетами. 

И вот однажды, приехав пораньше к своей возлюбленной, мистер Рочестер застал ее с другим мужчиной, с которым она смеялась над ним. И уже этого мужчину объявляла красивее Аполлона Бельведерского. 

— Вы никогда не чувствовали ревности, мисс Эйр? Конечно никогда, о чем тут говорить? Вы ведь никогда не любили! А я люблю этот день, это небо, люблю Торнфилд, хотя раньше ненавидел его и избегал. Но я буду его любить, смею любить! Я уничтожу все преграды к счастью и нравственной жизни, стану лучшим, совершенно новым человеком!

В это время к нам подбежала Адель.

— Прочь отсюда! — грозно закричал мистер Рочестер. — Убирайся к няньке!

— Я была бы признательна, сэр, — сказала я, когда перепуганная Адель убежала, оставив нас одних, — если бы вы не кричали на девочку. Она ничем не заслужила вашей грубости.

— Ах да, я же совсем забыл продолжить! — вместо ответа сказал он и вернулся к своей парижской истории. — Я освободил Селину от своего покровительства, вышвырнул из отеля, лишил ее всего. К несчастью, за полгода до этого финала она навязала мне Адель. А потом вовсе уехала в Италию, бросив девчонку. Адель не имеет никаких прав на мое покровительство, я не отец ей и хочу, чтобы вы это понимали! Но поскольку я добр сердцем, то вытащил это дитя из парижской грязи и привез сюда. Теперь вы знаете, кто она, эта лживая девочка, дочь порочной матери!

— Нет, мистер Рочестер. Адель не виновата в поступках своей матери. И теперь, когда я поняла, что она сирота, брошенная матерью и непризнанная вами, — я буду любить ее за двоих.

— Что ж, это делает вам честь, — пристыженно, как мне показалось, пробормотал он. — Однако мне пора идти, да и вам тоже: смеркается.

Мистер Рочестер развернулся и быстро зашагал прочь. Я же задержалась на несколько минут, играя с Аделью в волан, а когда мы вернулись в комнату, просидела с ней около часа. Она рассказывала о своей прошлой жизни и болтала всякие невозможные пошлости — след дурного воспитания матерью-француженкой.

Я не нашла в ее внешности ни одной черты мистера Рочестера и была этим огорчена: он наверняка относился бы к девочке теплее, если бы удалось доказать, что она его дочь.

Поднявшись к себе, я долго лежала в постели, вспоминая слова моего хозяина, когда он спрашивал, сможет ли быть счастлив в Торнфилде, и пыталась разгадать, какая неведомая сила выталкивает его из собственного дома и не дает познать счастье. Но затем, отбросив пустые думы, наконец заставила себя заснуть.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я проснулась от подавленного стона, раздавшегося над моей головой. Я села в постели и прислушалась. Стон прекратился, наступила тишина. Можно было бы снова лечь спать, списав этот звук на дурной сон, но натренированное чутье не позволяло мне обмануться. Я посидела еще пару минут. Часы в галерее пробили полночь. И в тот же миг кто-то прикоснулся к дверям моей комнаты, словно на ощупь пробираясь вдоль стены.

— Кто здесь? — крикнула я.

В ответ раздался дьявольский смех у самой двери в мою спальню. А затем я услышала звук шагов: кто-то поднимался по лестнице. На третьем этаже отворилась дверь, а потом все стихло.

«Вероятно, это проделки Грейс Пул», — решила я и, упав на подушку, закрыла глаза. Но в ту ночь мне не суждено было заснуть, так как спустя всего несколько минут едкий запах гари просочился в мою комнату через щель под дверью. Вскочив, я накинула шаль на плечи и вышла из комнаты. Воздух был густ, словно наполнен дымом. И дым этот исходил из комнаты мистера Рочестера. 

Когда я вбежала к нему, дверь была приоткрыта, занавесы горели, ковер пылал и пламя распространялось по кровати все больше и больше. Среди огня и дыма спал мой хозяин.

— Проснитесь! Встаньте! — закричала я, но он лишь повернулся на бок и захрапел.

Пламя уже охватило одеяло, поэтому мне пришлось схватить рукомойник и ночной горшок. Оба эти предмета были наполнены, и я выплеснула их содержимое прямо на спящего мужчину, окатив его с ног до головы. Пламя погасло. Мистер Рочестер сел в кровати и грязно выругался, ощутив себя в луже воды и нечистот из ночного горшка. 

— Какого черта?! — вскричал он, гневно глядя на меня. И хотя в комнате теперь было темно, хозяин Торнфилда был так переполнен яростью, что на мгновение мне показалось, будто его глаза горят во тьме.

— Сэр, в вашей комнате был пожар! — ответила я, распахивая окно. — Но теперь вы в безопасности. Я принесу свечу.

— Джейн Эйр! Что вы сделали со мной? Вы ведьма?! Зачем вы вздумали потопить меня в моих испражнениях?! 

— Сначала вы должны все увидеть, сэр. 

Метнувшись в галерею, я принесла свечу, которая кем-то была оставлена там на ковре. Яркий оранжевый огонек осветил подпаленную кровать, сгоревшие занавесы, почерневшее одеяло и сожженный ковер, плавающий в воде.

Я рассказала хозяину про странный смех в галерее, про шаги на третий этаж и дым, который привел меня к нему, про то, чем мне пришлось тушить пожар, чтобы спасти его жизнь.

Он слушал очень внимательно, но вовсе не был удивлен. Попросив меня никого не звать и хранить произошедшее в тайне, мистер Рочестер набросил мне на плечи свой домашний халат, усадил в кресло и вышел в галерею, а я осталась одна с горящей свечой. Меня сильно трясло, несмотря на тепло халата. Из окна тянуло холодом, но тот же ветер выдувал запахи дыма и гари.

Спустя некоторое время мистер Рочестер вернулся. Он выглядел бледным и раздосадованным.

— Все именно так, как я и думал, — задумчиво сказал он.

— Что же это было, сэр?

Но он не ответил — так и застыл посреди комнаты, скрестив руки на груди и опустив глаза. 

— Видели ли вы кого-нибудь в дверях вашей комнаты, Джейн Эйр? — спросил он наконец.

— Нет, я ничего не видела. Лишь слышала странный смех, который мне доводилось слышать и раньше. Так смеется Грейс Пул. У нее ужасный и странный характер, сэр.

— Именно. Грейс Пул. Именно так, мисс Эйр. И никак иначе, понимаете? — заговорил он, не глядя на меня. — Мне нужно подумать об этом. Хорошо, что вы не сплетница и никому ничего не расскажете. Идите спать. Сейчас же ночь, так? Значит, вам нужно спать, а мне — думать. У меня мало времени.

— Мало времени, сэр?

— Ну конечно, бестолковая вы гувернантка! — прорычал он. — Скоро рассвет, поднимутся люди, а мне нужно подумать, разве я неясно выразился? Убирайтесь в комнату и спите, как и подобает ночью!

— Спокойной ночи, мистер Рочестер, — сказала я, поднимаясь из кресла и собираясь идти.

— Как?! — вдруг вскричал он. — Неужели вы хотите меня оставить?!

— Но вы же сами сказали, чтобы я шла в свою комнату.

— Да, но вы идете, не прощаясь! Не дав мне права на благодарность, не сказав мне теплого дружеского слова! Как?! Вы спасли меня от неминуемой пытки, от ужасной смерти — и вот так просто уходите, словно мы едва знакомы друг с другом! Дайте хоть вашу руку! — Он схватил меня за руки. — Вы спасли мне жизнь. Я в неоплатном долгу перед вами. Быть вашим должником — не бремя, а честь, Дженни Эйр! — с жаром говорил он.

— Доброй ночи, мистер Рочестер, — ответила я, попытавшись вырвать свои руки из его цепкой хватки, но не тут-то было. — Все случилось спонтанно, слишком быстро и просто, без геройства и жертв с моей стороны, никакого долга передо мной у вас нет.

— О, да-да, я предчувствовал, — бормотал он, — что вы станете моей благодетельницей. Я не мог знать, как и когда, но видел это по вашим глазам с первой нашей встречи. Ваши глаза и улыбка вызвали восторг и невероятное наслаждение в моей бедной пропащей душе. О нет, наша встреча не случайна, так и знайте! Спокойной ночи, Дженни Эйр, моя добрая спасительница!

— Не стоит благодарностей. Я рада, что не спала в эту ночь, сэр, — сказала я, с трудом высвобождая руки.

— Но куда же вы идете?! — вскрикнул мистер Рочестер и вновь схватил мои ладони. Его голос показался мне странным, а глаза сияли во тьме. 

— Мне холодно, сэр.

— Холодно?! И при этом вы ради меня продолжаете стоять на мокром ковре?! Идите же! Идите, Дженни Эйр!

Но, говоря это, он не выпускал моих рук, и я уже не знала, какой повод придумать, чтобы освободиться. Врезать ему между ног, что ли...

— Мистер Рочестер, мистрис Фэйрфакс уже встала, кажется, я слышу ее шаги. 

— Так идите же в свою комнату, оставьте меня! — сказал он, еще раз крепко сжал мои пальцы и наконец отпустил, а я смогла уйти.

В комнате я бросилась на постель и до рассвета не сомкнула глаз. Мой разум метался в океане из горя и радости, словно горячие и холодные волны окатывали меня с головой, не давая вздохнуть, а сердце рвалось от восторга и надежды... на что? Что же это?

Измученная грезами, я встала с первым лучом солнца.

Никогда прежде я не испытывала подобных чувств. Ни на одном уроке в Ловуде нам не говорили ни о чем таком. И хотя мы подробно изучали биологию всех живых существ и строение нашего тела (исключая его греховные части), биение сердца и бег крови по руслу вен, однако ни слова не было сказано о тех невыносимых и сладостных сердечных муках, которые я испытала той ночью.

Мы знали, как сражаться с оборотнем, как прятаться в лесу или в поле, как выжить без еды и питья, как карабкаться по стенам и определять стороны света. Но не знали, что делать с сердцем, переполненным волнением.

Я желала и боялась увидеть мистера Рочестера после этой ночи. Мне хотелось слышать его голос, но было страшно взглянуть ему в глаза. Во время уроков с Аделью я ежеминутно ждала его визита в классную комнату. Но он не пришел, и весь день я занималась своими прямыми обязанностями. Чтобы успокоить внезапную нервную дрожь, я перепроверила оружие в своей комнате, смазав его и тщательно подготовив к неизвестно чему, что могло бы случиться неизвестно когда в этом забытом богом месте.

Вечером Адель ушла играть со своей няней, и я осталась одна в классной зале. Желая и не желая видеть мистера Рочестера, я извела себя до раздражительности и с нетерпением считала часы и минуты.

Однако он не позвал меня, а за чаем я узнала от мистрис Фэйрфакс, что хозяин на несколько дней уехал в Лисс погостить в доме Ингрэмов — мистрис Эстон и ее дочерей, Бланш и Мери Ингрэм. По заверению мистрис Фэйрфакс, мисс Бланш была невероятной красавицей — высокой, статной, грациозной — и прежде приезжала в Торнфилд на бал, который для нее устраивал мистер Рочестер.

А теперь он поехал к ним в дом. Что ж. Для меня было очевидно, с какой целью. И хотя мистрис Фэйрфакс отрицала намерения хозяина сочетаться браком с молодой красавицей и даже обмолвилась, что подобный шаг вовсе невозможен, я не поверила ей.

Конечно, она говорила так из-за возраста мистера Рочестера и его заурядной внешности. Но хотя ему было уже под сорок, а Бланш Ингрэм — всего двадцать пять, это вряд ли являлось препятствием, ведь сочетаются браком и пары с более существенной разницей в возрасте. Что же касается скромной внешности мистера Рочестера — я нисколько не сомневалась, что в глазах этой милой девушки и ее матери внешность жениха с лихвой компенсируется его обаянием, обходительностью и внушительным капиталом. 

Прошла неделя, как мистер Рочестер уехал. За это время я успела успокоить свое сердце и забыть об обуревавших меня метаниях. Они сменились тихой грустью, но и она должна была вскоре отступить. Я радовалась успехам моей ученицы и спала спокойно. Грейс Пул больше не пыталась поджечь дом и не хохотала у моей комнаты. 

В комнате Адели в полнолуние по-прежнему по ночам каркали вороны. Мистрис Фэйрфакс говорила, что проникают они через вентиляцию, падая с крыши. Как-то устранить этот лаз невозможно без одобрения хозяина, и оставалось только дождаться его возвращения. 

— Но легко может оказаться, что мистер Рочестер прямо из Лисса укатил в Лондон, а оттуда и за границу. Чего доброго, в Торнфилде мы опять не увидим его больше года. Все здесь давно привыкли к этим внезапным отлучкам, лишь для вас они удивительны. Хотя, смею сказать, мисс Эйр, это вовсе не наше с вами дело. 

Однако еще через неделю принесли письмо от хозяина. И пока я пила чай, мистрис Фэйрфакс распечатала и прочла его.

— Торнфилд теперь превратится в настоящую ярмарку, мисс Эйр, — заключила она, убирая письмо. — Ох и хлопот будет...

Я выжидательно молчала, подлив молока в чашку Адели.

— Хозяин наш воротится через три дня, и не один. Он приказал привести в порядок все лучшие спальни, убрать дом, как к празднику. Теперь мне придется нанять поваров из Миллькота и откуда-нибудь еще. Джентльмены приедут с камердинерами, а леди — с горничными, весь дом наполнится народом, шумом голосов, яркостью нарядов. Столько дел, столько дел…

В самом деле, хлопот оказалось много. Дом готовили к приему гостей с утра до ночи. Мели и чистили, намывали окна, снимали и вешали картины, выбивали ковры, мыли люстры и зеркала, разжигали камины, перебирали и выносили на воздух перины и простыни. Никогда в жизни не видела я такой суматохи. Адель перемеряла все свои платья, наряжала и причесывала кукол, без умолку болтала на французском и мурлыкала непристойные песенки. 

Грейс Пул чинно вышагивала по галерее, словно ничего и не случилось. Все, кроме меня, казалось, и не замечали ее выходок, не удивлялись и не задавались вопросом, почему она до сих пор не изгнана из Торнфилда.

Однажды горничная и посудомойка сплетничали, а я невольно подслушала их разговор.

— Желала бы я иметь такие же деньги, какие платят ей, — сказала горничная. — Она получает в пять раз больше, чем я! И почти все свои денежки откладывает в банк. Случись этой девушке остаться без места, на эти деньги она смогла бы прожить всю жизнь. Но она, кажется, привыкла к своей должности.

— Она чертовски расторопна и дело свое понимает лучше всех, — заметила посудомойка.

— Должность-то, сказать честно, демонская, ужасная должность, — кивая, ответила горничная. — Нет! Ни за какие деньги не решилась бы я занять ее место!

— И то правда! Удивительно, как это хозяин... — Тут горничная, заметив меня, остановила свою подругу быстрым жестом руки.

— А разве она не знает? — удивленно шепнула посудомойка через несколько секунд.

Горничная помотала головой, и разговор прекратился. И я окончательно уверилась, что есть в Торнфилде какая-то тайна, которую от меня старательно скрывают.

Меж тем наступил вечер четверга. Все приготовления были закончены еще накануне. Я сидела за работой в учебной комнате возле открытого окна, когда приехали гости — процессия из трех всадников, одной всадницы и двух колясок. Взволнованная мистрис Фэйрфакс, указав на всадницу, сказала, что это и есть та самая мисс Ингрэм, и побежала вниз.

Весь вечер мы с Аделью провели в учебном классе. Девочка рвалась к гостям, но я всеми силами удерживала ее: мешаться дурно и недостойно. 

Когда пробило одиннадцать, голова Адели покоилась на моем плече, глаза потускнели и закрылись. Я взяла ее на руки и отнесла в постель. За окном светила полная луна. Я накрыла девочку одеялом, расправив на подушке ее черные волосы и вынув из них несколько маленьких черных перьев. Мне подумалось, что завтра же нужно рассказать девочке, что нельзя вставлять оброненные птицами перья в волосы, ведь птицы могут быть больными и она может заразиться.

Кажется, часть меня, запрятанная глубоко и отринутая мной, понимала, что происходит на самом деле. Но я не слышала ее или даже сознательно не хотела слышать. Гости продолжали веселиться и разошлись по комнатам во втором часу. Карканье вороны, вновь забившейся в вентиляцию, донеслось до меня лишь дважды за эту короткую ночь.

На следующий день мистрис Фэйрфакс сообщила, что вечером нам с Аделью непременно придется выйти к гостям. Только этого не хватало. Я честно предприняла попытку избавить себя от этой пытки, упрашивая домоправительницу поговорить с мистером Рочестером, объяснив ему, что меня будет тяготить эта обязанность. Но оказалось, что мистер Рочестер предвидел мое нежелание, поэтому настоятельно подчеркнул, что я обязана явиться. 

Итак, вечером мне вновь пришлось надеть лучшее платье и подготовиться к тяжелой повинности. Мы с Аделью сидели в гостиной. Я выбрала место поближе к окну и читала книгу. Моя воспитанница, наряженная как кукла, сидела подле меня и заметно нервничала, с нетерпением ожидая высокого общества.

Но ждать ей оставалось недолго: вскоре восемь дам вошли в гостиную, затмив убранство комнаты своими величием и красотой. Все они были в белых платьях, изящно расположившись на софах и оттоманках, так что мне удалось подробно рассмотреть каждую, особенно ту самую мисс Бланш Ингрэм — носительницу звания одной из самых блистательных женщин своего времени.

Разумеется, те, кто называли так мисс Бланш, не могли видеть всех женщин мира и даже всех женщин Британии. Мне подумалось, что в Лондоне уж точно найдется хотя бы одна, красавица с более выдающейся внешностью, чем у мисс Бланш, а скорее даже две-три. Но все же глупо было отрицать ее невероятную утонченность и красоту…

Если не обращать пристального внимания на двойной подбородок, грубый, басистый голос, проглатывание некоторых звуков при разговоре, крупную рыжую бородавку на шее и косящий левый глаз. И на безграничную надменность. Но зато мисс Бланш удалось сохранить все зубы к двадцати пяти годам, и ее иссиня-черные волосы еще не тронула седина.

Малиновое бархатное платье и кашемировый индийский тюрбан на голове, расшитый золотом, придавали ей поистине королевское достоинство, и она, разумеется, об этом знала.

— Bonjour, mesdames!12 — сказала Адель, вскочив и старательно сделав реверанс. 

— Ах, какая куколка! — окинув ее взглядом, умилилась мисс Бланш.

— Какой милый, забавный ребенок!

— Да это же воспитанница мистера Рочестера!

— Чудная маленькая француженка! — вторили ей другие дамы.

Они усадили ее на софу, и Адель тут же принялась болтать на французском.

Когда подали кофе и вошли джентльмены, я постаралась забиться в свой угол, чтобы сделаться еще незаметнее. Занавеса как нельзя удачнее наполовину скрывала меня.

Мистер Рочестер пришел последним и занял свое место между знатными леди, даже не взглянув в мою сторону. Тем лучше. Я постаралась углубиться в чтение, но все же не могла не наблюдать за ним.

Говорят, что понятие о красоте — по большей части работа воображения. Породистое лицо мистера Рочестера, его квадратный лоб, широкие черные брови, резкие черты — все это вовсе не было красивым. Однако сейчас он казался мне более чем прекрасным.

Это злило меня. Я не хотела любить его, искоренила из своей груди первый зародыш страсти, но вот это изгнанное чувство вспыхнуло снова.

В Ловуде я слышала, что некоторые мужчины намеренно окружают себя женщинами, демонстрируя этим свою ценность и исключительность, дабы разжечь пожар в сердцах и умах глупых юных девиц. Разумеется, учительницы так предостерегали нас от дурной дорожки и грехопадений, которые неизбежно последовали бы за потерей здравомыслия. И когда я осознала, что наблюдаю тот самый трюк, пожар в моей груди быстро уменьшился до пламени свечи.

Подали кофе. Мужчины разговаривали о политике. Дамы смотрели гравюры в расшитом золотом альбоме. Адель декламировала пошлые басенки, манерно сведя ручки на груди. Я испытывала стыд, но дамы лишь умилялись и смеялись.

Мистер Рочестер задумался у камина. Мисс Бланш громко поинтересовалась у него, почему он не сдал Адель в пансион. Я вспыхнула: как можно задавать такие вопросы при девочке?!

Адель сразу затихла, опустив взгляд и нервно теребя платьице. Звезда бала еще громче спросила, сколько стоят услуги гувернантки. Мистер Рочестер лишь отмахнулся, буркнув, что не ведет учета столь мелких расходов. Мисс Бланш добавила от себя, что гувернантки всегда глупы и несносны.

— В самом деле? — уточнил он.

— О да. Мери и я в свое время сменили целую дюжину гувернанток! Верно, мама?

— Ах, не говори мне о них! — включилась в разговор леди Ингрэм. — Я стольких мук с ними натерпелась! Наглость, дерзость, капризы. Так некоторые еще и подворовывают! Какое счастье, что вы, девочки мои, выросли и я распрощалась с этими лицемерными жеманницами навсегда. 

Одна из дам наклонилась к ней и что-то шепнула на ухо, очевидно давая понять, что я нахожусь здесь и все слышу.

— Тем лучше, — заявила леди Ингрэм. — Пусть это послужит ей уроком, чтобы она не забывала своего места! 

Повисла недолгая пауза. Адель, раскрыв рот, смотрела на участников этой безобразной сцены. Но леди Ингрэм и не думала заканчивать разговор.

— Я вижу в ней все пороки этого класса, — сказала она, презрительно глядя на меня. — Так что лучше бы вам, мистер Рочестер, избавиться от нее. Или по крайней мере держать в черном теле!

Все засмеялись. Мисс Бланш с сестрой и другие молодые леди начали вспоминать своих гувернанток, отзываясь о них настолько дурно, насколько было возможно говорить о человеке, не приравнивая его к животному. Адель в растерянности смотрела на меня. А когда тема наконец исчерпала себя и господа и дамы решили попеть, я ускользнула из этой душной комнаты. 

Мистер Рочестер вышел почти сразу за мной.

— Как ваше здоровье, мисс Эйр?

— Благодарю, сэр, я здорова.

— Почему же вы не подошли ко мне в гостиной и не заговорили со мной?

Я посчитала этот вопрос издевкой. Очевидно, именно издевкой он и был. 

— Вы были заняты, сэр. Мне не хотелось вас беспокоить.

— Воротитесь в гостиную, вы уходите слишком рано.

— О нет, сэр. Я ухожу слишком поздно! Я услышала и увидела больше, чем хотела и должна была, — ответила я.

— Но вам нужно вернуться в гостиную, я настаиваю. И хочу, чтобы вы присутствовали в гостиной каждый вечер.

— Мистер Рочестер, вернуться в это общество я смогу лишь с заряженным револьвером в одной руке и испанской шпагой в другой. Но тогда вы очень скоро не досчитаетесь всех своих гостей. А я окажусь на виселице, чего бы мне крайне не хотелось.

Он расхохотался, приняв мою речь за пустое бахвальство. Что ж, здесь я всего лишь гувернантка, и мне стоило бы помалкивать о своих талантах, но иногда сил молчать попросту не остается.

— Так и быть, грозная гувернантка, — сказал он, отсмеявшись. — Идите к себе в комнату и пришлите няню за девчонкой. Спокойной ночи, моя...

— Я не ваша. Не из вашего круга. Ваш круг остался там — упражняться в злословии и высокомерии. Доброй ночи, мистер Рочестер, — оборвав его, сказала я, развернулась и пошла вверх по лестнице, ступая так твердо, словно шла по ночной улице, вооруженная до зубов, в поисках оборотня.

Призрак явился мне ночью.

Дядя Рид завис над моей кроватью, когда я лежала без сил, уткнувшись в подушку, мокрую от моих слез.

— Дитя, — произнес он с таким эхом, словно звенел колокол, способный разбудить всю округу. — Я с тобой, дитя. Не закрывай своих глаз, не закрывай своих ушей, Дженни Эйр.

Вновь каркнула ворона в дымоходе спальни Адели. Призрак посмотрел на меня безжизненным взглядом и отлетел к окну, тая в воздухе. Имел ли он в виду, что я не должна спускать этим людям оскорбления, бросаемые мне в лицо? Но что я могла сделать? Что может женщина в моем положении противопоставить богатству и надменности?

И как, должно быть, плохо спит Адель, которую уже несколько ночей будит проклятая ворона? Разумеется, пока не уедут гости, ни о каком ремонте дымохода не может быть и речи. Но, может, мистер Рочестер согласится переселить девочку в другую комнату? Я вознамерилась поговорить с ним при первой же возможности, чтобы объяснить, как важен для ребенка ее возраста хороший сон.

Услышав горький детский плач, я зажгла свечу, быстро оделась и прошла к своей воспитаннице. Адель сидела в постели, растрепанная и опухшая от слез, всхлипывая и дергая плечиками. На одеяле лежали вороньи перья — длинные и короткие, гладкие и пушистые.

— Почему ты плачешь, Адель? Тебя напугала ворона?

— О, мисс Эйр! — вскрикнула девочка, сведя бровки домиком. — Как же мне не плакать? Ведь дамы сказали мистеру Рочестеру сдать меня в пансион, и теперь он точно так и поступит! Отправит меня в пансион, а вам даст расчет!

Она вновь разрыдалась, закрыв лицо руками. Я присела к ней на постель.

— Почему ты думаешь, что мистер Рочестер так легко пойдет на поводу у этих леди?

— Ах, разве он не всегда ходит на поводу у леди? — всплеснула руками бедняжка. — К тому же он ненавидит меня, вы же сами это видите!

— Кто тебе сказал, что он ненавидит тебя? Адель, ты еще слишком мала, чтобы судить о таких чувствах.

— Хоть я еще и мала, мисс Эйр, но точно вижу и чувствую, что мистер Рочестер ненавидит меня, потому что маман его сильно обидела, он сам мне об этом рассказывал.

— О чем рассказывал, дорогая?

— О том, что моя маман вертела хвостом перед другим господином, а деньги брала у мистера Рочестера! И поэтому я ненавистна ему, так как напоминаю о маман. Я знаю, что я обуза для него и он отдаст меня в пансион!

Пока Адель рыдала, забравшись ко мне на колени, я несколько минут молча размышляла о том, как мог мистер Рочестер так беспощадно поступить с девочкой, рассказав о падении ее матери. Для чего этот человек не пощадил детского сердца, погрузив его в грязь взрослых порочных страстей? Наверняка он сделал это намеренно. Сколько же ненависти должно копиться в его душе, чтобы бросить такую горькую правду в лицо ребенку?

— Послушай меня, Адель, — наконец сказала я. — Я уверена, что мистер Рочестер и не думает сдавать тебя в пансион. Рассуди сама: если бы он хотел так сделать, то не привез бы тебя сюда, а оставил бы во Франции. Там тоже есть пансионы для девочек.

Она серьезно посмотрела на меня черными глазками и шмыгнула носом.

— К тому же я думаю, что на самом деле мистер Рочестер любит тебя.

Адель изо всех сил замотала головой.

— Видишь ли, моя дорогая, в жизни взрослых людей случается много бед и трагедий, которые очерствляют сердце. Вот и сердце мистера Рочестера стало черствым от тех потрясений, которые выпали на его долю. Но внутри оно столь же живое и трепетное, как и твое милое сердечко. Наш хозяин не такой сухарь, каким кажется. Он прячет свою любовь за маской ворчливости и злости, чтобы самому об нее не пораниться. Вот увидишь, ни в какой пансион он тебя не отправит! И я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты никогда не покинула Торнфилд, пока сама этого не захочешь.

Когда Адель заснула, я уложила ее на подушку, укрыла одеялом, сложила вороньи перья на стол и вернулась в свою комнату. Верила ли я сама в то, что говорила этой девочке? Отнюдь. Однако детскому сердцу нужны сказки и надежда, а горечь жизни Адель еще успеет познать сполна, ведь она родилась женщиной.

Наутро мистера Рочестера не оказалось в Торнфилде. Гости по-прежнему отдыхали и развлекались. Чтобы отвлечь все еще хмурую Адель, я заставила ее пройти в классную залу и немного позаниматься арифметикой. Она не очень охотно выполняла задания, но получалось у нее хорошо, и в целом обе мы остались довольны уроком. К обеду она повеселела и побежала на кухню — разведывать меню. 

Видимо, как раз в час наших занятий цыганка и появилась в замке. Откуда? Кто ее впустил? Почему? Я ничего об этом не знала, пока не вошла в общую залу, чтобы взять книги, оставленные на подоконнике, и попросить мистрис Фэйрфакс подать в классную комнату чай. Я намеревалась подготовиться к уроку географии, который должен был состояться в ближайшие дни. 

— Да вытолкать ее в шею! — пробасил кто-то из мужчин.

— Нет, погодите! — возгласила леди Ингрэм. — А вдруг она и правда колдунья! 

Господа и дамы гудели, обсуждая небылицы, рассказанные цыганкой о каждом из них, как и том, что она ведьма и дружит с чертями и мертвецами, что она гадает по рукам и предсказывает за деньги всякий вздор.

Мистрис Фэйрфакс, подойдя ко мне, шепнула, что, прежде чем я вернусь в классную комнату, мне обязательно нужно пройти в библиотеку и встретиться с той цыганкой, поскольку она сказала, что не покинет Торнфилд, пока не переговорит со мной.

— О да, я пойду непременно, — ответила я.

Поскольку любопытство мое разгоралось все больше и больше, я была рада предложению цыганки, хотя и не могла не отметить, что она слишком вольно распоряжается в чужом доме.

В библиотеке было тихо. Цыганка сидела в кресле перед камином. На ней были красный плащ и черная шляпка, стянутая пестрым платком под подбородком. Женщина склонилась над камином и бормотала что-то, листая маленькую книгу, похожую на молитвенник. 

Остановившись, я протянула руки к огню. Цыганка громко захлопнула книгу и торжественно подняла на меня глаза. Широкополая шляпа частично закрывала ее смуглое лицо.

— Ну, красавица, и ты надумала погадать о своей судьбе? — спросила она грубым голосом.

— Нет. Мне не интересно знать ничего о своем будущем, и я не склонна верить в колдовство.

— Бесстыдная девица! — вскричала старуха. — Я поняла это при первом взгляде на тебя, услышала по твоим шагам!

— В самом деле? Ну и острый же у вас слух.

— И быстрый глаз! И умный мозг!

— Насчет последнего утверждения я бы поспорила.

— О-о, давно не приходилось мне иметь дело с такими бойкими нахалками! Отчего не хочешь погадать на судьбу?

Цыганка усмехнулась, достала из-под полы черную трубку и закурила. Просидев так пару минут, выдыхая до боли знакомый дым, она выпрямилась:

— Ты глупа, потому что не делаешь шаг навстречу любви! Счастье у тебя под носом, стоит лишь протянуть к нему руки.

— Я не понимаю загадок и не собираюсь их разгадывать.

— Посеребри мне ручку, покажи ладонь, и я поведаю твою судьбу.

Ну к чему весь этот маскарад, боже ты мой...

Я дала цыганке шиллинг. Она вынула из кармана старый чулок и спрятала в него монету. А потом взяла мою руку.

— Тонкая, гладкая и нежная ладонь, на которой почти нет линий, — заявила цыганка. — Что вообще можно разглядеть на ладони? Судьба наша написана не там. Питаешь ли ты какие-то тайные надежды в этом доме?

— Вовсе нет. Единственная моя надежда — накопить немного денег, открыть пансион и жить своим умом, независимо от третьих лиц.

— Какие глупые мысли в глупой голове! Ты наблюдаешь тут за всеми. Разве ты не заметила, как все эти дамы улыбаются мистеру Рочестеру?

— Заметила, и что с того? — Я пожала плечами. — Мистер Рочестер имеет полное право пользоваться любовью своих гостей.

— Тебя не должны заботить права мистера Рочестера, бестолочь ты эдакая, ты о нем ничего не знаешь! А я знаю: он женится на прекрасной мисс Ингрэм. И очень скоро.

— Я здесь не для того, чтобы слушать сплетни про хозяина и его невесту. 

— А для чего же, тупица ты несносная?

— И уж точно не для того, чтобы выслушивать от вас очередную порцию оскорблений, сэр, — ответила я, утомившись этой предсказуемой игрой.

— Но как вы узнали меня?! — изумленно вскрикнул мистер Рочестер, срывая с себя шляпу и плащ.

— Вы не настолько искусны в маскировке, как вам кажется, сэр.

Он хмыкнул.

— И что же, остальные тоже узнали меня?

— Сомневаюсь. 

— И вы не спросите, зачем я выдумал это развлечение?

— Не спрошу, сэр. Не дело гувернантки — интересоваться, зачем ее хозяин прыгает в женском платье, как блаженный. Хотите — и прыгайте, ради бога.

— Блаженный? Значит, вот как? А что, если я скажу, что разыграл эту сцену специально для вас, Дженни Эйр?

— В таком случае я отвечу, что Адель обрадовалась бы вашему переодеванию больше, чем я. Жаль, что она не успела увидеть вас в этом наряде.

— К черту девчонку! Я сделал это для вас! А вы...

— Нет, сэр, — твердо возразила я, — вы сделали это для себя. Вы развлекались, а я не подыграла и испортила ваше развлечение. Прошу меня простить, но мне надо готовить урок. 

Я забыла занавесить окно перед сном. Ночь была тихой и ясной, и луна, бросив свой холодный свет на мое лицо, разбудила меня. Открыв глаза, я увидела ее — круглую, серебряную, сияющую и призывающую к себе.

Из глубин моей души всколыхнулась тревога, ощущения стали острее: я знала, что этот свет вынуждает зверей сбросить маски. Машинально взглянув на свой саквояж с оружием, я захотела вновь выйти на пустынные улицы, чувствуя в руке револьвер. В эту самую минуту раздался крик.

Ночь разорвалась, словно старая простынь. Я вскочила с постели, чуть вздрогнув, когда ступни коснулись холодного пола, и прислушалась. Крик, затихнув, больше не повторялся, но я слышала звуки борьбы. Через несколько минут раздался сдавленный крик: 

— Помогите! Помогите! Неужели никто не поможет мне? Рочестер! Ради бога!

Дверь какой-то комнаты отворилась. Кто-то побежал по галерее. Затем что-то упало, и все закончилось.

Я набросила платье и, наскоро закрепив нож на бедре подвязкой, вышла в галерею. Все проснулись, замок гудел как улей: обрывки фраз, ропот, восклицания. Отворялись двери. Гости заполнили галерею в считаные минуты. 

— Что стряслось?

— Кто ранен?

— Кого-то убили?

— Огня, огня!

— Пожар?

— Разбойники?

— Оборотни?

— Куда нам бежать?

— Где Рочестер?

— Как спастись?

— Мы все умрем?

— Да кто кричал, в конце концов?

— Это был не человек!

— Та цыганка прокляла замок!

— Так умрем мы все или нет?

— Рочестер! Рочестер!

— Да жив ли он?! Я не нашел его в спальне!

Возгласы продолжались, люди перебивали друг друга, паника нарастала, и лишь лунный луч призрачно освещал стены галереи.

— Здесь я, здесь! — послышался голос мистера Рочестера. — Господа, дамы, с чего вы все так переполошились? Успокойтесь, ради всего святого!

Он показался в конце галереи со свечой в руках. Бланш Ингрэм бросилась прямо к нему и схватила его за руку.

— Что случилось? Что случилось? Говорите! Мы умрем? Все мы умрем?! — взвыла она, дрожа от страха.

— Да не тормошите же меня! — прикрикнул мистер Рочестер, вырвав свою руку. — С чего бы всем поумирать, я никак не возьму в толк? И с чего умирать лично вам, мисс Бланш? Дурной сон ли вам приснился? Завтра же утром прикажу кухарке приготовить вам отвар валерианы покрепче! А лучше подогретый виски.

Но к нему уже бросились и девицы Эстон, и вдовствующие леди, обмотавшиеся белыми простынями.

— Кто здесь?

— Что это было?

— Оборотень? Он сожрет нас?

— Нет-нет, это наверняка был призрак!

— Успокойтесь, леди! Вы сами похожи на призраков в этих простынях! — раздраженно ответил хозяин Торнфилда. — Все в порядке, ничего страшного не произошло, и никто не умрет! Чтоб вы все были здоровы и долголетием утомили своих внуков и правнуков!

— Но что это было? Скажите же нам!

— Просто репетиция комедии «Много шума из ничего», вот что это было! Да отвяжитесь же от меня, иначе я за себя не отвечаю!

Черные глаза мистера Рочестера горели огнем и брызгали искрами. Но он сделал несколько глубоких вдохов и более спокойно продолжил:

— Служанку напугал домовой, вот и все. Представляете ли, какая глупость? Но что взять с женщины? Ей привиделся мертвец, от испуга она так кричала, что в конце концов охрипла. Вот вы и слышали будто бы звериный рык, мисс Бланш. Но никаких оборотней тут нет. Это дура-служанка орала до хрипоты! Ясно вам? А теперь убирайтесь-ка спать, сделайте одолжение.

— А может, все-таки та цыганка... и мы все умрем…

— Мисс Ингрэм, вы всегда были благоразумны и неустрашимы. Не умрете вы сегодня, даже не надейтесь! Прекратите, наконец, трястись как сухой лист и идите в спальню. В свою спальню! Не в мою!

Через несколько минут все разошлись.

Я вернулась к себе, но не стала снимать платье: натренированное чутье подсказывало мне, что следует ожидать развязки этого непонятного происшествия. 

Спустя час замок стих. Я сидела у окна и смотрела на залитые лунным светом поля, когда чья-то рука коснулась замка́ моей двери.

— Кто это? — спросила я.

— Дженни, вы не спите? — проговорил знакомый мне голос.

— Нет, сэр, не сплю.

— Вы одеты?

— Да, сэр.

— Тогда выйдите сюда, но как можно тише.

Запрятав в рукав маленький дамский кинжал дамасской стали с серебряной всечкой, закрепив его двумя ремнями от наручных часов, которые были переделаны мною специально для этой цели, я вышла из комнаты. Мистер Рочестер стоял в галерее, держа в руке свечу.

— Мне снова нужна ваша помощь, Дженни Эйр. Пойдемте со мной. Только тихо!

Ты спросишь меня, читатель, для чего я послушно шла за этим человеком, куда бы он ни позвал меня, точно овечка? У меня нет однозначного ответа. Ну, дура, и что…

Моя влюбленность, казалось, окончательно угасла. Мое охотничье чутье кричало, что в Торнфилде творится неладное. Оружие, заточенное и начищенное, взывало из саквояжа. Что двигало мной — азарт или обязанность повиноваться мужчине, к которой я привыкла в Ловуде? Живой интерес или страх потерять место? Клянусь, я не знаю, какая из причин в большей мере руководила сердцем и движениями тела моего. 

Итак, пройдя галерею, мистер Рочестер начал подниматься по лестнице, но, резко остановившись, взглянул на меня.

— Есть ли губка и спирт в вашей комнате, Дженни? — спросил он шепотом.

— Есть, сэр, — удивленно ответила я.

— Вернитесь назад и принесите их.

Я вернулась в комнату, нашла губку, спирт, а также маленький флакончик воды, обогащенной серебром. Опустив последний в карман, я вернулась на лестницу. Подойдя к черной двери, мистер Рочестер открыл ее ключом, остановился и, посмотрев на меня, спросил:

— Вам не станет дурно при виде крови?

— Конечно нет, сэр, — с уверенностью сказала я, а потом поспешно добавила: — А впрочем, не знаю.

Не стоило лишний раз давать понять своему нанимателю, что я не просто гувернантка. Пока он считает меня лишь учительницей для Адели, жизнь в Торнфилде будет для меня легче и спокойнее. Защищаться от града вопросов этого своенравного человека, который сразу же начнет взывать к морали? Держать перед ним отчет о моих прошлых действиях, о большинстве из которых я не имею права говорить даже на исповеди? Этого ли я тяготилась? Кто скажет теперь?

— Дайте мне руку, — сказал он и сам схватил мою кисть, больно сжав пальцы.

Мы вошли в комнату. Она была обита шпалерами, но теперь шпалеры были сорваны с одной стороны, и за ними оказалась потайная дверь, открытая настежь.

Через нее пробивался свет, и вскоре именно оттуда я услышала глухой звук, дикий и полный злобы, словно там дразнили собаку, готовую вцепиться в чье-то горло. Я узнала этот звук. Конечно, я его узнала. 

Оборотень стоял прямо напротив меня, густая слюна капала на пол. Белая пена хлопьями спадала из уголков пасти. Я сидела, прислонившись к стене, и не могла даже поджать ноги, поскольку члены мои задеревенели от ужаса.

В этой заброшенной церкви мне суждено было встретить смерть. Девочки остались снаружи. Я даже испытала слабую, почти призрачную радость от мысли, что они в безопасности. Мистер Брокколихат и не подумает меня спасать — в этом я была уверена.

Глупая, бесполезная сиротка Дженни угодила в ловушку и теперь станет кормом для вервольфа. Как иронично! Это был мой поход — мой план, моя стратегия. Мы разместились здесь с вечера, ожидая зверя, чтобы уничтожить его. Крестьяне дали нам овечьи внутренности, чтобы мы помазали дверь церкви и намотали кишки на решетку окна — приманить зверя.

Мы сидели в тишине, луна светила в окно, и я видела, как проносятся озаряемые ею облака по ночному небу. А потом я заснула. И все пошло совершенно не так. Открыв глаза, я увидела, что осталась одна. Если не считать волка, стоявшего прямо передо мной.

Он опять зарычал. Интересно, убьет ли он меня сразу? Или сначала вырвет кишки из моего живота, заставив кричать от дикой боли? Знаю ли я какие-нибудь молитвы? Разумеется. Хочу ли я молиться? Нет.

Зверь подошел вплотную, и я почувствовала его смрадное, горячее дыхание. Он оскалился, а потом заскулил и, удивленно оглянувшись, в следующий миг повалился на бок, суча ногами, будто пытался убежать. Посеребренный дротик, словно шип, торчал из его шеи, прямо оттуда, где проходил позвоночник. 

— «Бей», «беги», «замри», — менторским тоном заявил мистер Брокколихат, открыв дверь с ноги. — Вот три возможные реакции на угрозу и напряжение, которое некоторые ученые-биологи именуют стрессом. Мисс Эйр наглядно продемонстрировала нам замирание. 

Девочки дружно вошли в церковь и встали позади него. Каждая из них порывалась подбежать ко мне, но ни одна не посмела.

— Вы понимаете, что уже мертвы, Джейн Эйр? — спросил наш учитель. — Понимаете, что умерли, как только заснули?

— Да, сэр, — тихо прохрипела я. 

— Понимаете ли вы, что подвергли риску всех, вынуждая не только сражаться со зверем, но и спасать вашу никчемную жизнь?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

— Благодарите Бога, а не меня, — огрызнулся он. — А еще шаманов племен Амазонки, придумавших эти хитрые дротики.

— Да, сэр.

Мистер Брокколихат подошел к трупу оборотня и беззлобно пнул его ногой. Превращение уже началось, и сейчас перед нами был не зверь и не человек, а переходная форма, месиво из шерсти, толстых рук и мощных лап, лысины и густого загривка.

Через минуту на полу церкви лежал мельник — толстый лысый мужчина с глубокими оспинами на лице, совершенно голый. Мистер Брокколихат брезгливо поморщился, стянул с алтаря отсыревшую и прогнившую ткань и бросил на мертвое тело, чтобы прикрыть наготу.

— Вы все сегодня получили урок, — продолжил он, поворачиваясь ко мне спиной и направляясь к двери. — А усвоили ли вы его, покажет время. Но от того, как вы его усвоили, зависит ваша жизнь.

В двери он оглянулся.

— Джейн Эйр, вы поняли, надеюсь, что команда не будет выполнять ваши функции за вас. Вы не можете позволить себе сладко спать, пока другие работают, прикрывая ваше тщедушное тело. Если же вы заснете, когда будете работать в одиночку... Благотворительная подачка живой плоти пойдет оборотням лишь на пользу. А о вас никто не вспомнит уже к утру.

Он громогласно прокашлялся, вновь обернулся к оборотню и вырвал серебряный дротик. Оружие никогда нельзя бросать, тем более дорогое.

— Девушки, вы поняли, что значит ненадежный партнер, подставляющий всю команду? Сегодня из-за Дженни Эйр вы все могли умереть. Но я спас вас. И в этом еще один урок: женщина не в состоянии выжить без мужчины. Так нас задумал Создатель. А теперь подойдите к ней и поднимите ее на ноги. Надеюсь, ваши члены не отказали, мисс Эйр, иначе мы бросим вас прямо здесь. К счастью, я не ваш отец или супруг, чтобы носить вас на руках.

Девочки бросились ко мне. Камилла коротко обняла меня, Бетти Боулз осмотрела мои ноги и спросила, могу ли я встать. Я поднялась и с помощью подруг вышла из церкви, стараясь не смотреть на накрытый тканью труп.

Поставив свечу на стол, мистер Рочестер скрылся в той загадочной комнате. Его приветствовал громкий, совершенно дикий хохот. Мистер Рочестер что-то сказал, вышел, запер дверь и жестом подозвал меня к постели. 

В большом кресле у кровати сидел мужчина, одетый в дневной костюм. Голова его откинулась на спинку кресла, он был неподвижен и, казалось, спокоен. Когда свеча в руках мистера Рочестера осветила лицо мужчины, я увидела, как бледна и безжизненна его кожа, словно это не лицо человека, а восковая маска, изображающая страдание. Шея, грудь и рукав рубашки были в крови.

Мистер Рочестер вручил мне свечу, взял рукомойник, смочил губку в воде и протер лицо мужчины, а затем поднес к его ноздрям флакон со спиртом. Мужчина открыл глаза, пошевелил головой и застонал. Развязав воротник его рубашки, мистер Рочестер омыл рану и перевязал мужчине плечо.

— Велика ли опасность? — спросил он.

— Не несите вздор! — раздраженно огрызнулся хозяин Торнфилда. — Какая может быть опасность от простой царапины! Не будьте так ничтожны и малодушны, слабый вы человек! Сейчас я съезжу за хирургом и надеюсь, что к утру вы уберетесь отсюда. Дженни...

— Да, сэр?

— Мне нужно, чтобы вы остались в этой комнате на пару часов с этим джентльменом. Зовут его Ричард Мейсон. Вытирайте кровь с его лица. И если он опять повалится в обморок — плесните в него водой и суньте под нос спирт. Но запомните: я строго-настрого запрещаю вам говорить с ним! А вы, Ричард, если посмеете заговорить с этой девушкой — имейте в виду, что я не отвечаю за вашу жизнь!

Несчастный вновь простонал и слабо кивнул. Кровь снова побежала по его лицу, и я промокнула ее губкой.

— Помните: ни слова с ним! Вы поняли, Дженни? Заклинаю!

Он выбежал из комнаты и запер дверь на ключ. 

И вот мы с умирающим мистером Мейсоном остались одни. Если не считать рычащего зверя за тонкой перегородкой. Должно быть, это была Грейс Пул, больше некому. Я прекрасно понимала, что ей не составит никакого труда проломить хрупкую дверь, покончить со своей жертвой и наброситься на меня.

Однако по неведомой мне самой причине я должна была охранять этого умирающего господина. Не смея произнести ни слова, я должна была вновь и вновь смачивать губку в воде и вытирать кровь с его лица.

Подняв глаза, я увидела фреску на стене: передо мной открылась сама бездна Ада — черти с искаженными от злобы лицами жаждали человеческой крови. А в центре восседал Сатана в своем триумфе — с золотым венцом на голове.

Что я здесь делаю? Почему я согласилась на такую авантюру?

Когда мне предстояло покинуть Ловуд, директриса, прекрасно зная о наших тайных занятиях и уготованной мне миссии, все же напутствовала меня как будущую гувернантку, как этого требовал порядок.

— Те, кто будет нанимать тебя на службу, Дженни, — говорила она за столом в своем кабинете, когда я сидела перед ней с вышиванием, — постараются повесить на твою белую шейку не только учение и воспитание своих чад, но и многие другие обязанности, дабы сэкономить на прислуге или просто иметь возможность лишний раз помыкать тобой.

Я внимательно слушала.

— Не соглашайся ни на что, кроме своих прямых обязанностей гувернантки. Если только один раз ты из слабости духа, сострадания или стремления понравиться согласишься на какое-нибудь постороннее дело, в следующий же день тебе будут давать поручения самые разные, и их станет настолько много, что ты не сможешь успевать учить детей, а спросят с тебя как с горничной или экономки.

Здесь, в Торнфилде, я быстро забыла слова мисс Темпль, покоряясь сердцу. Подумав об этом, я взглянула на мистера Мейсона, собираясь вновь омыть его лицо водой. На меня смотрели безумные глаза человека, который еще ничего не понял. Но скоро он поймет. До рассвета еще далеко, а луна полна...

Я успела выхватить флакон с посеребренной водой за мгновение до того, как мистер Мейсон бросился на меня, пытаясь схватить мою руку. Отпрыгнув на два шага назад, я зубами вытащила пробку из флакона и выплеснула воду прямо в лицо приблизившегося ко мне оскалившегося мужчины, прямо на его раны.

Кровь зашипела, пузырясь розовой пеной. Он взревел. Из-за перегородки мужчине вторил рев зверя, поразившего его. Но тот, другой зверь не интересовал сейчас Ричарда Мейсона, ему была нужна добыча — я. 

Выудив кинжал из рукава, я полоснула воздух. Ноздри мужчины затрепетали. Его тело корчилось, меняя форму, и мистер Мейсон кричал от мук первой трансформации, которая пугала его самого.

Я сделала выпад вперед и вонзила кинжал в его плечо — то самое, в которое пришелся укус. Кинжал вошел в рану как в масло, оборотень взвыл и рванулся на меня, а я, обогнув его, сделала шаг назад, к тому креслу, в котором он, обессиленный, сидел еще несколько минут назад, чтобы взобраться туда и оказаться выше своего противника. И поскользнулась в луже крови, растянувшись на полу и ударившись затылком о подлокотник. 

Если бы мистер Мейсон был опытным оборотнем, то обязательно напал бы на меня. Но он корчился от боли и пока еще сомневался в своих силах. Я поднялась, ухватившись окровавленной рукой за край кровати, и сделала два шага к нему.

Мистер Мейсон стоял напротив окна, освещаемый полной луной. Спина его ссутулилась, лопнувший по швам костюм свисал лохмотьями. Мне нужно было вонзить кинжал в шею как можно глубже. Но мой противник взглянул на меня безумными глазами и, зарычав с болью и отчаянием, которые заставили мое сердце сжаться, бросился в окно, вылетев из него вместе со стеклом.

Я выругалась, забыв про приличия, и высунулась в окно. Получеловек-полуволк, хромая на четырех конечностях, убегал в долину. 

Через час мистер Рочестер привез врача, который больше никому не был нужен.

Они застали меня сидящей на подоконнике, растрепанной и окровавленной. 

— Ну, Картер! Живее! — вскричал мистер Рочестер. — Видите же, она истекает кровью!

— На самом деле я не вижу никакой опасности, — сказал доктор, осмотрев меня. — Ни одной раны у этой девицы нет. Эта кровь — не ее, а, должно быть, того мужчины, к которому вы меня везли. Впрочем, очевидно, что девушка должна быть очень напугана. 

— И это вся ваша наука?! Напугана! Конечно, она напугана, взгляните на нее! 

— Но где же сам пострадавший?

— Дженни, где Мейсон? — обратился ко мне мистер Рочестер.

— Он ушел, сэр.

— Ушел? Как ушел? Куда?!

— В окно. — Я показала на разбитое окно и внимательно посмотрела ему в глаза.

— Да что за чертовщина здесь происходит?! — вмешался доктор.

— Никакой чертовщины в этом поместье нет, Картер! Ясно вам? Сами же сказали, что девушка напугана. Видите, она бредит! А вы стоите тут и утомляете ее. Раз уж ваши услуги никому тут не нужны, убирайтесь ко всем чертям со своими пробирками и мензурками.

Небо начало светлеть. Мы неслышно спустились, выпустив доктора, и я собиралась вернуться к себе, чтобы смыть кровь и восстановить дух.

— Идите сюда, Дженни, — сказал мистер Рочестер, стоя у отворенной калитки. — На свежий воздух. Этот замок — тюрьма. Разве вы этого не чувствуете?

— Нет, сэр, ваш дом представляется мне великолепным местом.

— Глупое дитя! Очевидно, что вы, как и все женщины, падки на блеск и мишуру! Вам и в голову не может прийти, что под этими золотыми карнизами живет тьма!

— Отчего же, — раздраженная от усталости, парировала я, — сегодня я видела эту тьму. И кровь. 

Он затравленно посмотрел на меня.

— Мейсон действительно ушел в окно?

— Да, сэр. Прямо с третьего этажа. 

— Быть может, он разбился и при свете солнца мы найдем его труп?

— О нет. Он был жив, когда спускался в долину. Хотя и не вполне здоров. Я имею в виду, что он более походил...

— Любите ли вы цветы, Дженни? — резко перебил меня мистер Рочестер.

— Да, сэр, очень люблю.

— Иначе и не могло быть! Не могло! — вскричал он. — Непорочная, нежная душа, не обезображенная светской жизнью, не может не любить красоту природы! Вы очень бледны, Дженни. Отчего вы так бледны?!

— Я провела странную ночь, сэр.

— Ни слова больше об этой ночи, заклинаю вас! Не думайте о ней, выбросьте все эти мысли из своей крошечной головки! Я приказываю вам! Вы ведь мой маленький друг? Да или нет? Отвечайте!

— Мне приятно служить вам, мистер Рочестер, и повиноваться во всем, что не вступает в разногласие с голосом моей совести. 

— Я прекрасно вижу это. Ваша походка и осанка, лицо ваше, глаза — во всем этом я вижу удовольствие, когда вы выполняете мои поручения, не противные вашей совести. И если бы я потребовал от вас какой-то предосудительной услуги, вы бы не решились...

— Но, сэр, именно этой ночью вы и попросили меня об услуге предосудительной и странной...

— О, вы вновь заговорили об этом! — закатив глаза, раздраженно сказал мистер Рочестер. — Знайте же, что вы имеете надо мной сильную власть и можете навредить мне, Дженни Эйр! Но я не рискну сказать вам, в чем может заключаться этот вред, чтобы вы не перестали быть моим маленьким другом.

Мистер Рочестер прошел в беседку, обвитую плющом, и сел на скамейку. Я села рядом с ним.

— Теперь я хочу поговорить с вами серьезно. 

С серьезными разговорами у мистера Рочестера не складывалось. Он пространно рассуждал о каком-то юноше, уехавшем на чужбину и совершившем страшную ошибку (назвать которую, конечно же, нельзя), последствия которой перечеркнули всю его жизнь.

О запутанных отношениях с людьми, о странствиях в поисках покоя и отрады. О возвращении на родину с разбитым сердцем и увядшими членами, где уже не юноша, а мужчина встречает новую любовь, девушку, которую искал двадцать лет, а может быть, и всю жизнь...

— Имеет ли право грешный, но раскаивающийся странник пренебречь условностями света, чтобы воссоединиться со своей нимфой, способной принести ему свет и покой? Что вы об этом думаете?

— Я думаю, сэр, что эта история похожа на какую-то поэму Джорджа Байрона, но не могу припомнить какую. Возможно, вы прочли ее в библиотеке вечером и излишне разволновались, раз обсуждаете этот фельетон так страстно в такой час. 

Я вспомнила свой визит к поэту. Он говорил столь же сумбурные речи, полные фантазий и высокопарности. А еще был ужасно пьян и развратен. Мистер Рочестер был трезв и собирался жениться на мисс Ингрэм. Мы оба молчали. Наконец я посмотрела на него и встретила нетерпеливый, нервный взгляд.

— Маленький мой друг, — сказал он с таким сарказмом, от которого меня словно окатило холодом с головы до ног, — вы, конечно, заметили мою нежную страсть к мисс Ингрэм. Скажите, способна ли она нравственно возродить меня, став моей женой?

Внезапно мистер Рочестер вскочил с места, едва ли не бегом пересек аллею, оказавшись на другой ее стороне, а возвращаясь, начал насвистывать какую-то мелодию.

— Дженни-Дженни, — сказал он, остановившись передо мной. — Вы так бледны! Я бессовестно нарушил ваш покой, и вы совсем не спали эту ночь. Вы проклинаете меня?

— Нет, сэр, зачем мне вас проклинать?

— Дайте мне руку, чтобы я понял, что вы не сердитесь на меня! 

Он сам схватил мою руку, спрятав ее в своих ладонях.

— О, какие холодные пальцы! Дженни, когда вы вновь проведете со мной всю ночь?

— Простите? Чего?!

— Накануне моей свадьбы, а? Посидите со мной в кабинете с глазу на глаз? Я хочу обсудить с вами мою невесту. Эта женщина — редкое совершенство, не так ли? Высока, полна, дородна, остроумна, весела, резва! Так что же? Проведете со мной последнюю мою холостую ночь?

— Разумеется, нет, сэр.

— Нет?! Вы говорите мне «нет»?

— Если вы знаете хоть одну честную женщину, которая на такую просьбу ответила бы «да», покажите мне ее.

— Ах, вот оно что! Честь! — Он коротко и зло хохотнул. — А как же моя честь, Дженни Эйр? Неужели моя честь для вас не гарантия и не основание для...

— Сэр, — я вырвала свою руку из его ладоней и встала, — я уже говорила, что выполню любое ваше поручение, которое не противоречит голосу моей совести. 

— Но чем же это поручение бессовестно? Перед кем оно бессовестно?

— Передо мной. Я не могу перед самой собой поступить не по совести.

— Черт побери вас, Дженни Эйр! — прошипел он. — Ступайте домой и ложитесь спать, это лучше, чем вечно отвлекать меня пустой болтовней!

12 Здравствуйте, дамы! (фр.)

Здравствуйте, дамы! (фр.)

12