Глава 3

Полагается считать одними из самых странных и загадочных явлений в природе приметы и предчувствия. Они составляют глубокую тайну, еще плохо объяснимую с позиции натуралистичного знания. Мистер Брокколихат всегда велел нам слушать свою интуицию.

И хотя я не верю в приметы и мистику, а научное знание говорит нам о том, что интуиция — это сумма опыта, а сны — продукт мозга, сделанный из ранее знакомых нам ингредиентов, все же случился сон, заставивший меня задуматься о том, сколько неизведанного предстоит открыть и объяснить науке.

Всю неделю, пока гости торчали у нас в замке, мне снился призрак младенца. То я баюкала его на руках или качала на коленях, то смотрела, как он играет на мягкой траве или купается в ручье. Он то плакал, то смеялся, то обнимал меня, то убегал прочь. Сны эти были мучительны и утомляли меня. Всем известно, что видеть во сне ребенка значит пережить трагедию, которая в скором времени случится либо со мной, либо с моими родными. 

И вот перед обедом меня позвали в комнату мистрис Фэйрфакс. Там ожидал меня человек в трауре. В руках его была шляпа, обшитая крепом. Я узнала его: это был Роберт, кучер тети Рид, муж Бесси. И он приехал в Торнфилд, конечно, не потому, что соскучился по мне. 

— Мистер Джон приказал долго жить.

— Как?! Мой кузен Джон умер?

— Умер неделю назад в своей квартире в Лондоне, мисс.

— Как же этот удар перенесла тетушка?

— Мисс, мистер Джон вел себя ужасно. Он спутался с дурными компаниями, промотал свое имение и здоровье. Он набрал долгов и даже попадал в тюрьму. Матушка выручала его трижды, но, выходя на волю, мистер Джон опять возвращался к своим дурным привычкам. Несколько недель назад он заявился к мистрис Рид и потребовал, чтобы мать отдала ему все. Она отказала. Он уехал со скандалом, а потом мы узнали, что мистер Джон преставился. Поговаривают, что он наложил на себя руки.

Я молчала. Новость была ужасна, вне всякого сомнения. Но внутри меня поднималось мрачное, болезненное торжество маленькой девочки, многократно угнетаемой и побиваемой Джоном Ридом. Поэтому я не могла ни произнести слов сожаления, ни проронить хоть одну родственную слезу.

— Мистрис Рид давно уже была больна, — сминая шляпу в руках, продолжил мой гость. — Она толстела и толстела, слабла и слабла. Растраты и страх пойти по миру совсем ее подкосили. А после смерти мистера Джона с ней случился удар. Она трое суток была без памяти и не могла говорить. Но вчера мистрис Рид потребовала привезти к ней вас, прошептав, что ей нужно поговорить с вами. Мисс Элиза и мисс Джорджиана сначала не хотели посылать за вами, но мистрис Рид принялась без конца звать вас: «Дженни, Дженни, Дженни!» Они напугались и, списавшись с вашим попечителем, узнали, где вы сейчас живете. Я желал бы отправиться с вами назад завтра утром.

Разумеется, я поехала. Я не испытывала благодарности к мистрис Рид и уж точно не чувствовала себя обязанной. Однако был здесь долг иного толка, который мне и надлежало наконец исполнить.

Мистер Рочестер, вспомнив о своем праве нанимателя, отказывался отпускать меня! Конечно же, из «великодушия и заботы» он не желал, чтобы я ехала к людям, поступавшим со мной дурно.

Мне пришлось настоять, напомнив, что я гувернантка, а не рабыня, которую купили на рынке и могут держать взаперти, и что подобные личные обстоятельства всегда уважаются в цивилизованном британском обществе, даже если жертва этих обстоятельств — прислуга.

— Вам, вероятно, нужны деньги, — сказал он. — Нельзя отправляться в такую дальнюю поездку совсем без денег. Вам, конечно, неоткуда знать об этом, однако это так. Вы еще не получали жалованья за свои уроки. Сколько у вас денег, Дженни? — спросил мистер Рочестер с насмешкой.

— Пять шиллингов, сэр. — Я вынула и продемонстрировала свой тощий кошелек. 

Он расхохотался, не скрывая, что ничтожность моего капитала развеселила его, а затем вынул свой бумажник.

— Вот! — самодовольно сказал он, протягивая мне банковский билет в пятьдесят фунтов.

— У меня нет сдачи, сэр.

— А мне и не нужна сдача. Считайте, что это ваше жалованье.

— Сэр, мое жалованье составляет пятнадцать фунтов, и я не возьму ни шиллингом больше. 

— Вы правы. В таком случае вот вам десять фунтов. Аванс. А остальные вы получите, когда вернетесь и отработаете.

Я поблагодарила. Он развернулся ко мне спиной, давая понять, что разговор наш окончен.

— Мистер Рочестер, — сказала я, — я бы хотела поговорить с вами об одном деле.

— О каком же? — спросил он, глядя сквозь приоткрытую дверь в кабинет. Там, у окна его поджидала будущая мистрис Рочестер, Бланш Ингрэм.

— Раз скоро вы вступите в брак, то Адель, вне всякого сомнения, будет отправлена в пансион.

— Вы намекаете, Дженни Эйр, что я должен избавиться от своей воспитанницы, потому что моя будущая жена ее не переваривает?

— Я этого не говорила, сэр.

— А кто, скажите мне, кто способен переварить эту несносную девчонку, этого вороненка?

— Сэр, я не использую в отношении воспитанниц и вообще людей выражения, отражающие желудочные процессы, и не вижу смысла в данной дискуссии. Ведь не звери же мы, чтобы переваривать Адель в своем нутре. 

Мистер Рочестер внимательно и холодно посмотрел на меня, но промолчал.

— Я веду речь о другом.

— О, да-да, я догадываюсь о чем, — развязно сказал он. — Адель вышвырнут в пансион, а вы отправитесь к черту на кулички, так ведь? Это вы пытаетесь сказать? Вызвать во мне жалость? Попросить подыскать вам место в моем доме? Будете...

— Нет, сэр, — оборвала я его. — Я должна буду поискать себе другое место.

— Разумеется! Конечно! — вскрикнул он и театрально расхохотался. Встревоженная мисс Ингрэм обернулась, но не решилась выйти из кабинета. — И что же? Дадите объявление в газету? «Молодая гувернантка невзрачной наружности и дурного нрава ищет, куда бы податься и кому бы продаться»? Отдайте-ка мне назад мои деньги! — Он попытался вырвать у меня деньги, ухватившись за них цепкими ногтями. Но я быстро вырвала банкноту из его рук и спрятала за спиной.

— Сейчас мне эти деньги нужнее, чем вам, сэр. Вы сами дали мне их в качестве аванса и помощи, а теперь пытаетесь отнять, будто вы не человек слова. 

— Гордая девица! Вот она, ваша гордость! Готовы драться со мной за десять фунтов, словно тигрица!

— Не сомневайтесь, сэр, моя гордость не измеряется деньгами. И в иных обстоятельствах я не приняла бы из ваших рук никаких денег без расчетного листа. 

— Так что же я должен сказать вам на прощание, отправляя вас со своими деньгами в дальний путь?

— Обычно в таких случаях говорят «прощайте».

— Прощайте, мисс Эйр! До свидания! И это все?

— Да, сэр.

— О, но это же так скупо и холодно! Неужели мы не пожмем друг другу руки, не обнимемся или даже... Ах, вздор, все это вздор! — вскрикнул мистер Рочестер и ушел в кабинет к своей ждущей избраннице, заперев за собой дверь.

У меня не было возможности долго раздумывать над странным поведением моего хозяина. Кроме того, я была сыта его выходками и порядком устала от них. Рано утром следующего дня я выехала из Торнфилда. 

Поездка моя окончилась вечером, в пятом часу, у железных ворот Гейтсхеда. Я увидела сад в ужасающем запустении. Не было больше ни клеток с цыплятами, ни ухоженных, накрытых с осени клумб, которым скоро предстояло бы расцвести.

Кусты были поломаны, деревья высохли и стояли мертвыми, бросая тень смерти на весь Гейтсхед-холл, куда я направилась медленными шагами.

— Я была уверена, что вы приедете! — вскрикнула Бесси, стоя у крыльца с младенцем на руках. Ее старшие дети послушно стояли рядом. Мы обнялись. Я попыталась подняться в дом, но Бесси упросила сначала пройтись по саду, отпустив детей побегать. 

— Давно ли мистрис Рид говорила обо мне? — спросила я.

При упоминании имени тети Рид Бесси нервно поежилась и оглянулась на дом.

— Сегодня же утром, все бормотала и бормотала, сетовала, что нет вас. А потом срывалась на крик и даже рычала. Она сейчас часто рычит — должно быть, от внутренней боли, мисс Эйр, конечно, от внутренней боли. Шутка ли — мистер Джон... — Она не договорила и поплотнее запахнула шаль. — Мы тут давно уже все как в склепе. В страшном склепе, где нет ни живых, ни мертвых.

В этот самый момент мы проходили мимо окон комнаты мистрис Рид, и внезапно я услышала стук в окно, а подняв глаза, увидела оскаленное лицо тети. С посеревшим лицом, в белом чепце, она прижалась к окну и скребла по нему неухоженными ногтями. В следующее мгновение позади я уловила движение, и мистрис Рид исчезла, словно мираж.

— Видите? Видите? — прошептала моя няня Бесси, перекрестившись. — А разве можно такое кому-нибудь рассказать? Она ведь совсем больна! В деревне уже знают, к нам и не ходит никто. Нет ни яиц, ни молока: не привозят нам, обходят стороной. Прислуга разбежалась, кто успел...

— А кто-то не успел?

— Ну вот не успели. Те, которых съели! — Бесси весело рассмеялась над своей шуткой, однако я видела страх в ее глазах.

— И давно? С той поры, как не стало Джона Рида?

— О, что вы, мисс, намного раньше. Этот гаденыш и сам пожирал тут всех, кто неудачно попадался на пути. За это мистрис Рид и отправила его прочь из дома, пока соседи не пошли на Гейтсхед с вилами, — ответила она, и наигранная веселость исчезла так же быстро, как появилась. — А он там, в Лондонах-Парижах, к тому же пристрастился к морфию и прочим лекарствам, от которых сходят с ума. И совсем слетел с катушек. Его же не казнили только благодаря матушкиным деньгам. Все распродала, трижды, если не больше, вытаскивала его из-под топора палача.

Я устало кивнула. Само собой, она же его мать.

— Знаете, как их казнят, мисс Эйр? Топором, как раньше. Это вам не виселица. А то и нанимают убийц, которые выслеживают бедолаг и проворачивают им нож в брюхе. 

Я промолчала. Милая Бесси, безусловно, осуждала этих наемных убийц, которые могли охотиться на ее нерадивого хозяина. 

— Когда он начал таиться, весь безумный от лауданума, то пожирал крыс. Представляете себе? Какая жалость... Там его и нашли — в какой-то каморке, среди надкусанных трупиков крыс, с белой пеной у рта. Врач сказал мистрис Рид, что от проклятого опиума мистер Джон и скончался. Но только Роберту моему по секрету прошептал, когда курил с ним у коляски, что нечисто все там, ох, нечисто, мисс Эйр.

Она на минуту замолчала, словно подчеркивая степень драмы. Но я уже знала, что последует дальше. Нас этому учили.

— Когда он раздел донага мистера Рида, уже покойного, то увидел маленький след от укола в пупке, совсем крошечную точку, которую не такой придирчивый врач и не заметил бы. Должно быть, те убийцы, наемники, нашли его и прикончили. Какая жалость!

Мне пришлось кивнуть, хотя я жалела лишь о том, что Джон Рид умер не от моей руки.

Где-то в доме раздался протяжный вой. Дети Бесси встревоженно подбежали к матери.

— Мы стараемся больше гулять, детям полезен воздух, — устало сказала она. — А в доме так нервно, что они в постоянном расстройстве. Однако нам все равно пора идти. Хочу, чтобы вы успели выпить чаю и отдохнуть с дороги. Вы еще послушаетесь свою старую няню, мисс Эйр?

— Да, Бесси, я буду послушна как в детстве.

Она тихо рассмеялась.

— Вы никогда не были послушным ребенком, Дженни. Вы были упрямицей... Но, ах, какой же милой и хорошей девочкой вы были! Моя дочь совсем на вас не похожа, но я назвала ее вашим именем и иногда все же вижу в ней ваши черты. Словно и не было всех этих лет и потрясений — и Дженни Эйр снова здесь, сидит на постели и смотрит на сад за окном.

В доме Бесси поставила сервиз на стол, нарезала несколько ломтей белого хлеба, так что аромат разнесся по всей комнате, поставила масло и пирожки с капустой, а для профилактики отвесила подзатыльников маленьким Роберту и Дженни, чего никогда не позволяла себе со мной в прежние дни.

Мы беседовали около часа. Она расспрашивала про Торнфилд, а я отвечала так, как считала нужным ответить: хозяин — хороший человек, обходится со мной ласково, и я довольна своим местом. Гости хозяина изящны и блистательны, а моя воспитанница — такая же несчастная сиротка, какой была я.

— Вам надо сначала пройти в столовую, — сказала Бесси, когда чай был выпит, а хлеб съеден. — Там должны быть юные госпожи.

Я покорно вошла в столовую. Все здесь было как прежде. Вот ковер, на котором когда-то стоял мистер Брокколихат. Вот книги в шкафу — в том же порядке, словно никто, кроме меня, никогда их не касался. 

Но вместо тети Рид в комнате сидели две молодые девушки. Одна статная и красивая, почти как мисс Ингрэм, но с более строгим лицом. Она была одета в простое черное платье с высоким воротником, завязанным почти под подбородок. Гладко убранные волосы были перевязаны черной лентой. Я узнала в девушке мисс Элизу, хотя она сильно изменилась за эти годы.

Вторая, мисс Джорджиана, оказалась полной цветущей девицей с прекрасными, идеальными чертами лица, томными глазами и курчавыми светлыми волосами. Ее траурное платье было сшито по последней парижской моде, и образ ее резко контрастировал с пуританским видом старшей сестры.

Обе они встали при моем появлении, хором назвали меня «мисс Эйр» и высокомерно оглядели с ног до головы.

— Как здоровье мистрис Рид? — спросила я прямо.

— Матушка очень больна, — ответила Джорджиана, — и вряд ли сможет принять вас сегодня.

— Однако вы бы очень выручили меня, мисс Джорджиана, если бы поднялись наверх и сообщили ей обо мне. Ведь мне известно, что мистрис Рид очень хотела зачем-то видеть меня, и для этого я приехала издалека.

— Маман не любит, когда ее тревожат по вечерам, — сказала Элиза.

Я спокойно скинула плащ, капор и перчатки, положив их на диван, и отправила со своим поручением Бесси. Я проехала сотни миль, чтобы увидеть больную тетку, и должна была дождаться здесь ее смерти, в скором наступлении которой более не сомневалась ни на мгновение. Так какое мне дело до ее глупых дочерей?

Позвав ключницу, я приказала приготовить для меня комнату, сообщив, что намерена пробыть здесь около двух недель.

Девицы Рид остались так возмущены моим дерзким поведением, что подавились и словами, и воздухом, беспомощно проворчав что-то не имеющее никакого сходства с человеческой речью. Прекрасно.

Едва я обустроилась в комнате, как вошла Бесси и сообщила, что мистрис Рид проснулась.

Комната моей тети встретила меня мерцанием свечи. За окном было совсем темно. Мою ногу под юбкой мерно грела сталь узкого кинжала. Другого оружия при мне не было: Бесси сказала, что страдалица находится в спокойном расположении духа благодаря порошкам, которые прописал ей доктор. 

Я узнала постель и стол, большие кресла и подножную скамейку — ту самую, на которую я вставала на колени, чтобы вымолить прощение у равнодушной родственницы.

Подойдя к постели, я открыла занавес. Я оставила мистрис Рид с ненавистью в душе, а теперь даже жалость поднималась где-то внутри меня, когда я смотрела на ее страдания, хоть мне и пришлось давно усвоить, что при моей профессии жалость может стоить жизни.

Голова моей тети лежала на подушке. Я нагнулась и поцеловала мистрис Рид в лоб.

— Это Дженни Эйр? — слабым голосом спросила она.

— Да, тетя Рид. Как вы себя чувствуете?

Мои пальцы сжали ее руку, лежащую поверх одеяла. Жесткие волосы росли на некоторых участках кисти, выдавая возраст и упадок человеческого тела. Мистрис Рид поспешила отдернуть свою руку и демонстративно отвернулась к стене.

Я заметила, что вечер сегодня довольно теплый. И дороги высохли. Мистрис Рид вновь обернулась, взглянув на меня с такой дикой злобой, что я невольно отшатнулась. Один глаз ее вовсе не двигался, застыв, словно камень, и лишь сверкал красно-оранжевым отблеском в свете свечи. 

— Вы посылали за мной, тетя Рид, и я приехала, повинуясь вашему желанию. Я останусь, пока вам не станет лучше.

— О, конечно! Лучше! — хрипло хохотнула она и мгновенно ослабла, словно этот короткий смех стоил ей всех накопленных сил. Полежав молча какое-то время, она тихо спросила: — Вы видели моих дочерей?

— Да.

— Ну так передайте им, что я позволила вам остаться, пока мы не переговорим о некоторых вещах, вас касающихся.

— Какие же это вещи?

— Сегодня вам этого не узнать! — сурово обрезала она, вновь собравшись с силами. — Уже поздно, и память играет со мной в странные игры. Что же я хотела сказать вам... Да кто вы вообще такая?! 

Не узнав меня и испугавшись, мистрис Рид приподнялась на локтях и прорычала, злобно оскалившись. Густая слюна упала на постель. 

— Я Джейн Эйр.

— А, ну да, я и забыла, — немного успокоившись, слабым голосом ответила она. Губы будто бы не слушались ее, с трудом двигаясь, но мистрис Рид продолжала говорить: — Много зла и горя я натерпелась с этой девчонкой. Этакая она дрянь! Мучила меня каждый день! Ежечасно! Ежеминутно следила за моими движениями! Таких детей сроду я не видела, да их и нет на свете, таких мерзких, паршивых выродков! Верите ли, однажды она говорила со мной как бешеная! Бешеная шавка... Так кто стоит тут передо мной? — растерянно спросила она. — Я вас не узнаю.

— Я Джейн Эйр, мистрис Рид.

— Ах, да! Как я могла забыть. Это отродье, упавшее на мою голову, словно проклятье! Вы и представить себе не можете, добрая мисс, как я была рада, когда эта мерзавка отбыла в школу! Я намеренно подобрала для нее самую отвратную школу, где ее наверняка должны были заморить голодом! Надеюсь, она издохла в этом Ловуде. Надеюсь, Брокколихат изжил ее со свету! Джейн Эйр! Вечность целую шпионила за мной. Сидела тихоней и подсматривала из-за угла, ежесекундно следила за каждым моим движением, за каждым вздохом моим... Ты и сейчас следишь. — Вдруг сказала она, с холодной злобой заглянув мне в глаза. — Я знаю, зачем ты приехала. Уморить меня. Ты приехала уморить меня. Ты ненавидишь таких, как мы, гадкое отродье ничтожного бедняка и беспутной сестрицы моего глупого мужа! Ты всегда завидовала мне и моим детям. А теперь вернулась, чтобы уничтожить и меня, и их. Но я сама тебя уничтожу!

Слюна комками белела в уголках губ, точно творог. Тетя Рид без памяти откинулась на подушку, прикрыв глаза и отирая тыльной стороной ладони обильную пену с губ и подбородка. Спустя десяток тяжелых вздохов она вновь открыла глаза.

— Вы, должно быть, утомлены с дороги. Скажите, что я приказала приготовить вам комнату. И назовите свое имя. Вы словно призрак. А его призрак приходит, и стоит надо мной, и спрашивает, за что я так обошлась с мерзавкой Дженни Эйр, и заклинает восстановить справедливость. 

— Какую справедливость вам надлежит восстановить, мистрис Рид? — терпеливо продолжила допытываться я.

— Все завтра, завтра, Дженни Эйр. — Она отвернулась к стене, махнув рукой.

Взволнованная Бесси, заглянув в спальню, помахала, подав сигнал, чтобы я вышла к ней, оставив хозяйку в покое. Моя аудиенция была окончена. 

Десять дней мистрис Рид провела в беспамятстве, и с ней невозможно было вести никакого разговора. Вооружившись карандашами и бумагой, я садилась у окна и рисовала. Однажды я взяла мягкий черный карандаш и по наитию принялась рисовать портрет, осознав, что из-под карандаша моего выходит лицо мистера Рочестера.

— Это портрет кого-то из ваших знакомых? — спросила Элиза, подойдя ко мне.

— О нет, это лишь моя фантазия,— солгала я.

Не было никакой необходимости говорить правду Элизе Рид. Джорджиана тоже взглянула на мои рисунки, и они ей понравились. Но мистера Рочестера она назвала безобразным мужчиной. Обе сестры признали мой талант и попросили нарисовать свои портреты.

Я с удовольствием согласилась, и каждая девушка позировала мне несколько сеансов, за которые мы сблизились, насколько это было возможно в нашем положении непримиримых врагов. Отношения наши стали намного теплее.

Джорджиана Рид, получив от меня рисунок в свой альбом, пришла в восторг и вызвалась гулять со мной. Два часа мы гуляли вокруг дома, нарезая круги, словно лошади на скачках. Весело и в красках моя кузина расписывала яркую зиму, проведенную в Лондоне, ее ошеломительный успех в обществе и влюбленных кавалеров, штабелями складывающихся у ее каблучков и стоящих в очереди, чтобы поцеловать изящную ручку красавицы.

Казалось, девушку вовсе не заботят ни болезнь матери, ни смерть брата. Впоследствии каждый день прекрасная Джорджиана говорила лишь о кавалерах и мечтах устроиться в Лондоне.

Элиза говорила мало, у нее не было времени на разговоры. Мисс Элиза всегда была занята: трижды в день она читала молитвенник, объяснив однажды, что ищет мистический смысл в каждом слове. Ежедневно три часа она расшивала золотом малиновое сукно, которое должно было стать покровом для алтаря новой церкви, возведенной ею возле Гейтсхеда.

Два часа Элиза посвящала своим мемуарам, еще два — работе в огороде, а затем один час — денежным счетам и подведению итогов дня. Она вовсе не нуждалась ни в компании, ни в разговорах и была совершенно счастлива в своем одиночестве. 

— Поведение брата Джона и грядущее разорение семьи (а оно непременно произойдет) глубоко ранили меня, — призналась она однажды в момент откровения. — Но я, глядя на то, как все катится в бездну, заранее приняла меры. Мое собственное имение, слава Господу, обеспечено. Мне остается лишь исполнить свой желанный и давно данный обет, и я скоро предвижу его исполнение, поскольку матушка скоро умрет. И после ее похорон я буду сама искать для себя успокоения в таком месте, куда не проникают волнения и страсти глупого света. И как бы была я счастлива, если бы и другие несчастные женские души, в которых животное начало взяло верх над божественным, нашли покой вместе со мной.

— А мисс Джорджиана? — спросила я. — Она поедет с вами?

— О нет! К счастью, у нас нет ничего общего. Джорджиана погрязла в миру и во грехе, она только о том и мечтает, чтобы пить кровь из лондонских толстосумов, вы же сами слышите ее хвастливые фантазии ежедневно. И я предвижу ее неминуемую гибель, похожую на гибель нашего беспутного братца. Не вы ли принесете ей эту гибель, мисс Эйр? — Элиза внимательно посмотрела на меня, и я узнала взгляд мистрис Рид. — Не отвечайте на глупый и праздный вопрос, мне нет до того дела. Пусть каждая из нас идет своей дорогой.

Джорджиана при этом целыми днями скучала, лежа на софе, и грезила о Лондоне. 

— Уж лучше бы я эти два-три месяца прожила в столице и там дождалась, когда здесь все будет кончено.

«Все будет кончено». Как холодно и точно. Возможно, мистрис Рид и заслужила такое отношение, но во мне поднялся гнев, перемешанный с долей сострадания к ненавидящей меня тете.

Элиза, обычно равнодушная к выходкам и репликам сестры, вдруг встала из кресла, прямая и высокая, как черная скала, держа в руке свое багряное шитье. Ткань упала на пол, смешавшись со складками платья, будто густая кровь полилась из ее ладони на старинный ковер.

— Джорджиана! — резко заговорила она, словно вбивала в стену молотком каждое слово. — Никогда не было, нет и не будет на земле животного такого же мелочного, легкомысленного и нелепого, как ты! Какой позор мне, что ты — моя кровная сестра! Ты не должна была появляться на свет божий, потому что не приносишь никакой пользы своей жалкой жизнью. О, как ты могла бы жить! С твоими данными, с твоим капиталом! Ты могла бы стать существом разумным, сосредоточиться на своей душе и противостоять животным своим порокам! Вместо этого ты ищешь любые способы, чтобы потакать своей животной слабости, своей звериной самости. И если никто не желает удовлетворить твое тщеславие, твою гордыню и похоть — ты кричишь и беснуешься, звереешь и воешь, плачешься, что тобой пренебрегают и не ценят тобой же провозглашенных талантов, которых на самом деле никто никогда за тобой не замечал. Тебе нужны поклонники, обожатели, льстецы! Фанатики, которые вскормят тебя своей душой, своей кровью и плотью. Музыка, танцы, волокитство — вот жалкий смысл твоей жизни. Суть самой тебя.

Я несколько оробела, являясь невольной свидетельницей таких слов.

— Послушай меня, Джорджиана, и запомни, что я скажу, — продолжала Элиза быстро и остро, она частила, стараясь уместить в своей внезапной вспышке откровенности все, что накопилось невысказанного к сестре. — После смерти матушки я умываю руки. Я предоставляю тебя на суд твоей собственной совести и отдаю во власть твоей собственной судьбе. А она будет ужасна, так и знай! С того дня, как матушкин гроб поставят в церкви, мы с тобой разойдемся навсегда, словно и не знали друг друга. Не надейся, что родство заставит меня дорожить тобой и опекать тебя. Я выше этих предрассудков, так что, если весь мир умрет и мы с тобой одни останемся на земле, я и тогда брошу тебя на произвол твоей животной сути, а сама пойду своей дорогой.

Я сидела за рисованием тихо, как мышь. Воздух искрил.

Джорджиана рассмеялась развязно и громко, раскрыв рот и обнажив зубы. Я готова была спорить, что в Лондоне молодая мисс Рид смеется иначе.

— Ты, надменная и безжалостная тварь, лицемерка и эгоистка без души и сердца, будешь поучать меня? — бросила она в ответ. — Мне давно известно, что ты ненавидишь меня. Зависть грызет тебя, подлая шавка, ты не можешь стерпеть, что я, младшая сестра, красивее тебя, во всем лучше, успешнее и имею столько поклонников! А ты меж тем не смеешь показать своего уродливого лица и сидишь тут одна, мечтая, чтобы меня постигла неудача. Но неудачи свалятся на твою голову, завистливая псина! 

Джорджиана театрально разрыдалась, приложив к глазам платок. Элиза опустилась в кресло и теперь сидела гордо и прямо, с усердием продолжая расшивать полотно.

Испорченное сердце, не обузданное рассудком, и рассудок, подчинивший себе сердце. Какая крайность предпочтительнее — каждому решать для себя. Однако я повидала столько жизней, загубленных голосом сердца, что предпочту прислушаться к разуму.

Вечером того же дня я поднялась к мистрис Рид, которую все словно забыли. Она была одна в своей комнате, лежала на постели с закрытыми глазами, потонув в подушках. Я положила новых углей в камин, поправила ей одеяло и отошла к окну.

Существо, лежащее тут, скоро должно было прекратить свой земной путь. Я приехала, чтобы проститься и простить. Проститься с той, которая не хочет знать меня, и простить то, чего простить никак нельзя.

— Кто здесь? — послышался слабый голос сзади. 

— Это я, мистрис Рид, — сказала я, подойдя к ее постели.

— Кто? — последовал ответ. — Я вас совсем не знаю. Где Бесси?

— Она в своей комнате, кормит свое дитя, тетушка.

— Тетушка! — прошипела она раздраженно. — Кто называет меня теткой? Вы вовсе не из нашей породы. Но эти глаза, это некрасивое лицо... Вы похожи на Дженни Эйр! Но не ошибаюсь ли я?

— Нет, тетушка, вы не ошиблись. Я Дженни Эйр.

— Как же вы оказались тут?

Я вновь рассказала ей, что за мной по ее распоряжению послала Бесси. 

— Я больна, Дженни. Я очень-очень больна. Силы совсем оставили меня, и скоро я умру. 

— Я знаю, тетя.

— Я хочу раскаяться в некоторых поступках перед смертью. Здесь ли сиделка? Кто-то еще есть в комнате?

— Никого, тетя. Только вы и я.

— Это хорошо, — сказала она и глубоко, прерывисто вздохнула. — Я совершила в отношении вас две несправедливости, о которых сожалею. Первая: я нарушила обещание, данное моему мужу, — воспитать вас наравне со своими детьми. И нотариус потерял завещание, которое он писал, — какая досада! — Мистрис Рид слабо засмеялась. — И вам не достанется ни одной булавки из нашего состояния. Но за это я и дети мои уже наказаны проклятьем, родной отец проклял своих детей из-за вас! — Из уголка ее правого глаза скатилась слеза. — А вторая несправедливость... Подойдите к моему столику, откройте его и возьмите письмо, которое лежит сверху.

Я подошла к рабочему столику и открыла крышку. Сверху и правда лежало письмо, написанное на дорогой бумаге и сложенное вчетверо.

— Это письмо касается вас. Читайте. 

И я прочла.

«Милостивая госпожа,

 Будьте любезны прислать мне адрес моей племянницы Дженни Эйр и сообщить, где и как она живет. Я намерен связаться с ней в ближайшее время и забрать ее к себе, на Мадеру. Я нажил хорошее состояние на своих коммерческих предприятиях, а меж тем остаюсь бездетным холостяком, и мне хотелось бы взять к себе мою племянницу и завещать ей все, что я нажил с Божьей помощью.

Честь имею,

Джон Эйр».

— Письмо было отправлено три года назад, — сказала я. — Отчего же я никогда ничего не слышала об этом?

— Потому что я ненавижу вас, несносная вы дрянь! — зарычала мистрис Рид. — Как я могла дать вам возможность безбедной счастливой жизни?! Вы, жалкая, ничтожная, мерзкая девчонка! Вы бешеная! Вас нужно было придушить, как собаку, еще во младенчестве! Никогда я не забуду вашу ненависть ко мне, ваше презрение! И я умолчала о письме и солгала в ответе, что вы умерли. Какое счастье было представлять вас подыхающей в придорожной канаве! И ваш богатый дядя, должно быть, умер. И теперь вы не получите ни пенни! И если в том есть моя вина, то это вина перед Богом, а не перед вами, Дженни Эйр!

— О, дорогая тетушка, не стоит волноваться об этом, что было — то прошло, — тихо сказала я.

Я вспомнила Ловуд. Аскетичную жизнь и наши упражнения в подвале. И помертвевшие глаза Хелен Бернс, лежавшей со мной на одной постели. Оборотней, которых мы убивали, и тех из нас, которых убили они.

Ночные вылазки, суровые рассветы, стирку своей окровавленной одежды в ледяной воде, пока руки не сведет судорогой в бараний рог. Упражнения и еще раз упражнения: пистолет, стилет, тяжелая польская сабля...

Кем стала бы я без этого опыта? Жеманной наследницей удачливого коммерсанта на Мадере, изредка вспоминающей о своем незавидном детстве, тяготы которого с лихвой окупились чужим капиталом?

— Я пришла отпустить вам ваши грехи, — продолжила я и достала револьвер. 

Мистрис Рид хрипло засмеялась.

— Я знала, знала, что ты пришла, чтобы убить меня, беспородная шавка! Но погоди, с минуты на минуту сюда явится мой сын Джон и оттаскает тебя за косы!

— Ваш сын уже никуда не явится, мистрис Рид, — холодно возразила я. — Он умер позорной смертью, обезумев от вседозволенности, лауданума и крови.

— Ты и моих дочерей пристрелишь, разделавшись со мной! — закричала она и прыгнула на меня прямо в одеяле. Разумеется, я увернулась. Обезумевшая мистрис Рид побежала за мной на четвереньках, безобразно обрастая шерстью. Белое одеяло сковывало ее движения, и я смогла прицелиться получше.

А потом она внезапно бросилась в сторону и, ухватив скамейку для ног, запустила в меня ею, и я почувствовала то же самое, что и в детстве, когда Джон Рид бросил в меня книгой, — острую боль и собственную теплую кровь, стекающую из раны мне на шею.

— Я убью тебя, девчонка! 

Существо, еще недавно бывшее похожим на человека, клацало зубами и скребло когтями по ковру, оставляя глубокие царапины. Но, увы, мистрис Рид была слишком больна и слаба, а мою ярость подстегивала боль. Я выпустила пулю прямо в ее открытую пасть. Она замерла на мгновение, после чего встала, облизнулась, словно съела вкуснейшее лакомство, и рассеянно побрела к окну, где и умерла, рухнув на подоконник.

Очевидно, что мой выстрел был прекрасно слышен в доме. Тем не менее шаги на лестнице раздались не сразу. Я успела забаррикадировать дверь той же скамейкой.

— Матушка? — послышался голос Джорджианы Рид. — Мама?

— Ты не слышала выстрел, сестрица? — раздался голос Элизы. — Или ждешь ответа от убиенной?

Дверь вылетела из петель, баррикада из скамьи отлетела на кровать. Мисс Джорджиана, прекрасная в своем гневе и триумфе, сверкала огненными глазами и пускала пену из нежного ротика, постепенно обрастая шерстью.

— Что здесь происходит, Дженни Эйр?! Что с нашей мамой?

— Ваша матушка, Божьей волей, отошла в мир иной.

— И как давно эту волю исполняете вы, проклятая самозванка? Или вы считаете свои капризы волею Господа?

— Нет, ваша матушка покинула сей бренный мир именно по Божьей воле. И именем королевы.

— Я разорву твою плоть и сожру тебя еще живой! — завизжала Джорджиана и побежала на меня, не заметив кинжала в моей руке. Клинок мягко вошел в тело.

— Серебро? Серебро! Откуда у тебя серебро?! — крикнула она, а потом завыла от боли, упала и, вытащив кинжал из живота, начала кататься по полу.

Пару минут мы слушали, как она плакала, скулила и осыпала меня проклятиями. А потом затихла. Шерсть быстро сошла с ее лица. Джорджиана Рид словно заснула, иллюстрируя сказку о прекрасной спящей красавице. Только, в отличие от сказочной принцессы, она никогда не проснется.

Элиза стояла в дверном проеме, не двинувшись с места. Она могла бы убежать или закричать, но не сделала ничего. Четки в ее руках не двигались. Моя кузина была прекрасна в своем строгом величии и фатализме, с которым готовилась принять свою судьбу.

— Должно быть, теперь вы отнимете и мою жизнь, мисс Эйр? 

Мой револьвер был нацелен ей прямо в лицо. Я молчала, спасовав перед ее смелостью. Если в роде мистрис Рид и было благородство, то сейчас все оно сконцентрировалось в этой девушке. Хоть я и не испытывала к ней теплых чувств, помня о всех горестях, которые причинила мне эта семья и сама Элиза Рид, но разве могла я не почувствовать уважение к этому существу? 

Никогда прежде мне не встречались оборотни, способные с честью покориться судьбе. Звери дичали, до последнего мгновения сражались за свои пропащие жизни или, в случае очевидного проигрыша, пытались спастись бегством. Однако Элиза Рид по-прежнему стояла передо мной.

— Я не сразу поняла, что вы приехали именно за этим. Не стану говорить о всем хорошем, что сделала для вас наша семья и, в частности, моя покойная матушка, мне известно, что вы ненавидите нас. Однако для меня удивительно, что именно вы стали охотницей. Что ж, у каждой из нас свой путь. 

— Если бы я не приехала, мисс Элиза, что бы вы стали делать?

— Уж конечно, не осталась бы в этом доме, погрязшем в праздности и вызывающем только печальные воспоминания, — ровным голосом ответила она. — Видите, что сталось с моим семейством? Вот к чему приводит лелеяние своей природы. Я отреклась от этого, и лишь болезнь матери держала меня в этих стенах. Впрочем, и идти мне особенно некуда. 

Она прошла в комнату и села за рабочий стол своей матери, положив руки на столешницу. 

— Я так презираю эту свою суть, что хотела бы принять монашество, чтобы усмирять ее. Вот только где найти монастырь, в котором согласятся принять вервольфку? Вам такой не известен? — Элиза сухо улыбнулась.

— Нет.

— Мне тоже. Потому весь свой наследный капитал я намеревалась употребить на строительство собственного монастыря где-нибудь в провинции, а оставшуюся часть денег — на то, чтобы кто надо и где надо разнес про него молву. Чтобы такие женщины, как я — утомленные роком и своей животной природой (а таких, уверяю вас, немало), — съезжались в эту обитель и начинали в ней новую, богоугодную жизнь.

— Поскольку теперь вы единственная наследница Гейтсхед-холла, у вас будет больше возможностей для устройства такого места, — ответила я и опустила револьвер. Моя кузина вскинула брови.

— Что же? Вы не вышибете мне мозги?

— Нет, мисс Элиза, если вы поклянетесь не препятствовать моему отъезду из Гейтсхеда и исполнить задуманное вами дело по служению Господу.

— От исполнения моего обета меня могли удержать лишь две вещи: нищета или смерть. И если вы намерены сохранить мне жизнь, Дженни Эйр, то никаких препятствий передо мной больше нет. Я не испытываю к вам злости, потому что презирала сестру и мне ее совсем не жаль. Что же до матушки — дни ее были сочтены, вне всякого сомнения. Вы лишь ускорили неизбежное, и это ваш грех, с которым вы и продолжите жить, если, конечно, считаете его грехом. В любом случае, — она взглянула на хладное тело матери и встала, — я не стану препятствовать вашему отъезду. Но вы поможете мне с организацией двойных похорон. Я, знаете ли, оказалась наедине с этими печальными хлопотами благодаря вам.

Я кивнула. Элиза Рид вышла вон, и я поспешила за ней следом. Теперь у нас было дело, которое предстояло исполнить обеим. Мне пришлось на это пойти. И я ни о чем не жалею…