Глава 3

Через два дня я сошла с экипажа в местечке Уайткросс и села на придорожный камень. У меня больше не было ни единого шиллинга. Саквояж с оружием я крепко держала в руках. Платья остались брошены в Торнфилд-холле, посему единственной одеждой моей была та, что надета на мне. 

— Как ящерица отбрасывает свой хвост, спасаясь бегством, как дикий зверь, попав в капкан, отгрызает свою конечность, подвывая от боли, так и вы, если придется спешно уходить, должны бросить все, что можете, и уйти налегке, — разглагольствовал мистер Брокколихат, пока мы, сидя в подвальчике, грели руки, заледеневшие от стирки в холодной воде — обычной нашей обязанности в Ловудской школе. — Известно, как женщины трясутся над своими шляпками да булавками. Ваш поголовный дурной характер и узость ума, корыстность и порочность ваши не дают вам рассуждать здраво. Поэтому женщина хватается за вещи, а мужчина — за жизнь. 

Даже оружие, которое упаси вас Всевышний оставить или потерять, вы должны бросить без раздумий и жалости, если того потребуют обстоятельства. Но это крайняя мера! Исключительно крайняя!

Я отбросила хвост, чтобы поскорее уйти. Пусть мистер Рочестер делает с моими вещами что пожелает: сожжет, отдаст прислуге или бог весть что еще. Нижние штаны из замши и мое рабочее платье с фальш-юбкой — вот все, что мне нужно для жизни и в чем, если придется, я могу спокойно умереть, приняв поражение от очередного оборотня.

Уайткросс — это каменный столб на перекрестке, уведомляющий, что ближайший город находится в десяти милях отсюда. Болота окружали меня со всех сторон, а вдали я видела вершины гор. Здесь, должно быть, живет совсем мало людей, и это к лучшему: мне нужно было избегать случайных встреч.

Я пошла вперед, в сторону от дороги, и нашла пристанище у гранитного камня в густой траве. Этой ночью я стала гостьей природы. Она приняла меня с любовью, как родную дочь, и дала мне приют без денег и без расспросов. Я проверила ножи на подвязках и повесила на пояс кобуру с пистолетом, чтобы быть готовой к встрече со зверем или недобрым человеком.

Но ночлег мой прошел довольно спокойно, если бы не тяжелые мысли, роящиеся в голове. О мистере Рочестере. О витражах в церкви, где он не стал моим мужем, а я не стала его женой. И об Адели Варанс, вороне-оборотне, сорвавшейся из окна после горьких слов, в отчаянии брошенных мне в лицо.

Обуреваемая чувствами, я встала на колени и горячо молилась, пока в моей груди не разлилась надежда, что мистер Рочестер будет спасен. Что же до Адели, то, увы, участь ее печальна. Отрадно лишь одно: ее жизнь прерву не я. 

Утром я отправилась в ближайший город. Я шла быстро и долго, пока не выбилась из сил и не присела на камень у большой дороги. Через несколько минут раздался колокольный звон из деревни, притаившейся за холмами. Несколько часов были потрачены мною на безуспешные попытки найти работу в деревне: и швеи, и прачки, и служанки для зажиточных домов проживали там в изобилии. Я ходила от дома к дому, так и не решившись попросить хлеба и воды, и никто не хотел моих услуг художницы или учительницы.

Пройдя небольшое поле за деревней, я подошла к кладбищу на церковном дворе и увидела весьма милый домик, принадлежавший, судя по всему, священнику. Призвав на помощь все свое мужество, я постучалась в дверь.

На мой стук вскоре вышла девушка.

— Что вам нужно? — спросила она, с удивлением оглядев меня с ног до головы.

Скромная и серьезная, она, пожалуй, не была красива той красотой, которую ценят мужчины, но лицо ее было приятным и светлым, разве только чрезмерно бледным. 

— Я странница. Мне бы переночевать где-нибудь да съесть кусок хлеба...

Девушка с испугом потянула дверь, чтобы закрыть ее.

— О, не запирайте дверь, молю, иначе я умру здесь, на вашем пороге!

— Все люди умрут, — раздался вдруг мужской голос прямо за моей спиной. — Но не всем суждено встретить медленную и преждевременную смерть от голода или чего похуже.

Я резко обернулась. Человек, стоявший позади меня, сделал шаг вперед, проявившись в наползающих сумерках, словно возник из воздуха.

— О, Джон, это ты?! — сказала девушка. — А кто это с тобой?

— Не знаю, я вижу ее впервые, как и ты, Мэри. Но я услышал, как она просила помощи. Думаю, это необыкновенный случай, который что-то да принесет всем нам. Войди в этот дом, женщина.

Я поспешила повиноваться. Скоро я стояла посреди светлой кухни лицом к камину. Две леди и их брат Сент-Джон с любопытством смотрели на меня.

— Как она бледна! — проговорила Мэри.

— Бледна, как сама смерть, — ответил Сент-Джон. — Посади ее, Мэри, она сейчас упадет.

Меня посадили на стул и подали стакан воды.

— Удивительно, как она бледна и измучена! Больна или просто голодна? — сказала вторая девушка, очень похожая на Мэри.

— Я думаю, что она голодна, Диана, дай ей кусок хлеба и стакан молока.

Диана подала мне хлеб и молоко, и я с наслаждением утолила голод.

— Как вас зовут? — спросил мужчина.

— Мое имя Дженни Эллиот, — сказала я, решив назваться другой фамилией на тот случай, если меня все же будет искать мистер Рочестер.

— Я Сент-Джон Риверс, пастор, а это мои сестры, Мэри и Диана. Где вы живете, мисс Эллиот? Где ваши родственники? Возможно, мы сможем послать за кем-то из ваших знакомых?

— У меня никого нет, сэр, — сказала я, покачав головой.

Не помню, сколько я просидела у камина, пока Сент-Джон с сестрами шептались, удалившись в соседнюю комнату. Но в конце концов меня отвели на второй этаж по каменной лестнице, помогли раздеться и уложили в теплую постель. Не помню, как я уснула, но жар свалил меня на целых три дня…

На третий день мне стало лучше, а на четвертый я наконец решила встать и одеться. На стуле рядом с моей постелью была сложена вся моя одежда, вычищенная и высушенная. Одевшись и приведя себя в порядок, я спустилась и прошла на кухню, учуяв аромат свежеиспеченного хлеба. Мэри пекла пироги.

— О, я рада, что тебе уже лучше! — сказала она, улыбнувшись. — Присядь на стул. А давно ли ты собираешь милостыню в этих краях?

На мгновение я хотела обидеться и возмутиться, но здраво оценила, какое впечатление произвела на эту девушку при нашей первой встрече.

— Нет, мисс Мэри, вы ошибаетесь, я не нищая. Я такая же леди, как и вы.

— Как же так? Леди без дома и без денег?

И я рассказала свою историю. Разумеется, сохранив в тайне все, что случилось со мной в Торнфилд-холле, и род своей деятельности.

Сент-Джон и Диана, закончившие к тому времени свои дела и пришедшие в дом, тоже с интересом выслушали меня и предложили на какое-то время остаться у них.

Чем ближе я знакомилась с Риверсами, тем сильнее любила их. Я разделяла с ними прогулки, дела и забавы, мне нравились их любимые книги. Вкусы наши удивительно совпадали. 

Мистер Сент-Джон был чересчур серьезен и даже суров, постоянно погруженный в свои мысли. Он редко бывал дома, бо́льшую часть своего времени, свободного от служб, посвящая больным и бедным.

Проповеди, которые он читал, произносились им с величавым спокойствием. Строгое благочестие и глубокое понимание священных текстов звучали в каждом слове. Сердца слушателей трепетали, а ум приходил в смятение. 

Мистер Сент-Джон был квакером и кальвинистом, и образ мыслей его поражал мрачностью. Красноречие его было отравлено нетерпимостью, эгоизмом и совершенным отсутствием истинной любви к ближним.

Однако, руководствуясь долгом и моральными воззваниями, он устроил в Мортоне школу для мальчиков, которой до него здесь не существовало, а теперь открывал и школу для девочек, где и предложил мне место директрисы.

Разумеется, я с радостью согласилась: сидеть на шее у Риверсов и стать для них вечной приживалкой было бы ужасным решением, которое неизбежно привело бы меня к потере самоуважения, как и уважения этой почтенной семьи. 

Прошло совсем немного времени, а мне уже улыбался каждый житель Мортона. Матери моих учениц обожали меня и относились с большим почтением. Девочки — кто посредственных талантов, а кто поспособнее — справлялись с заданиями и исправно посещали класс. Я была очень довольна своей долей и почти счастлива, если бы не тяжелые мысли о прошлом, донимавшие меня иногда по ночам.

Я не могла раскрыть себя, присвоив другое имя. Не могла выбросить из головы моего доброго друга и злого гения — мистера Рочестера. Не могла не думать о воронихе Адель: ее обвинительный плач временами словно бы звучал в моих ушах. И не могла не думать о другой девочке, оставленной мною на грязных улицах Лондона.

И потому решилась на письмо мисс Бронте, но между намерением и делом большая разница, и письмо мое так и не было написано. Вместо этого я написала мсье Пастеру, об успехах которого писали газеты. Не имея надежды, я отправила письмо и забыла о нем.

Алиса Вуд, смирная и послушная девочка, была выбрана мне в служанки и хорошо справлялась со своей работой. Дочь мельника и его жены, худая и невысокая, она прибиралась после уроков в школе за небольшую плату. Я давно заметила, что она очень бледна. Безденежье и скудное питание, вне всякого сомнения, могли быть тому виной. Но однажды следы когтей и зубов на тоненьком предплечье привлекли мое внимание.

«Что же с того? — справедливо спросит мой читатель. — Разве в Мортоне не держат собак?»

Действительно, в каждом дворе есть собаки. И все-таки… 

Я присматривалась к Алисе две недели. Она не обратилась.

— Алиса, в вашем доме только один пес?

— Да, мисс директриса. — Девочка испуганно сжалась.

— Здоров ли он? Хорош ли у него аппетит?

— Совершенно здоров, мисс Эйр.

— На вашем предплечье, вероятно, следы его случайного укуса?

— Да, — с готовностью согласилась Алиса, — мы играли.

— Наверное, это очень большая собака, — сказала я. — Пожалуйста, будьте добры, отнесите ей остатки еды с моего сегодняшнего стола. И впредь играйте осторожнее. Такими зубами можно легко отхватить руку.

Замешкавшись, Алиса собрала кости от цыпленка и остатки хлеба в кулек, который я свернула из своего неудавшегося рисунка, и, поблагодарив, скользнула за дверь.

Я вышла минут через десять, когда ее силуэт скрылся за домами, чтобы дойти до булочной и купить пирожок с морковью, который мне внезапно захотелось съесть с чаем. На самом верху мусорной кучи рядом с булочной лежал знакомый мне кулек, который бросила туда Алиса Вуд и содержимое которого еще не успели растащить уличные псы. 

— Мисс Морстен, недавно здесь проходила девочка, Алиса Вуд, — сказала я продавщице, расплачиваясь за пирожок. — Она прислуживает в школе и в моем доме, и я хотела бы узнать подробнее, что это за девочка. Знаете ли вы ее семью?

Я положила лишнюю пару монеток на прилавок. 

— Все знают Вудов, мисс директриса, — ответила продавщица, стройная женщина с густым румянцем, который был знаком скрытой болезни, очевидно, из-за скудной пищи и плохой жизни. — Мистер Джон Вуд — наш мельник. Говорят, что колдун: мука у него всегда белая, и вы сами видите, как пышны и сладки булки из нее. Никогда мука мистера Вуда не сбивается комочками в тесте, крепы выходят ровные и тонкие, а хлеб поднимается, даже если дрожжей всего ничего.

— А что же мать Алисы?

— Она жена мельника, — логично продолжила мисс Морстен. — Женщина тихая, добрая. Да разве ни разу не приходила она к вам?

— Приходила и оказала прекрасное впечатление. Почтительная и добрая женщина, немногословная и такая же худая, как ее дочь.

— Точно так, мисс директриса, — немногословная. А о чем ей сказать, если о главном сказать нельзя? Ну так и я не стану распускать сплетни. Раз Эмме нельзя сказать, то и я молчок, мисс директриса. Я не сплетница какая-то. К тому же пора мне закрывать булочную.

— Понимаю, прекрасно понимаю, мисс Морстен, — кивнула я, выкладывая на прилавок еще пять монеток. — А раз вы закрываетесь, то не выпить ли нам с вами чаю вон с теми булочками с клубничным джемом и сахарной глазурью? Говорят, они у вас очень вкусны. Угоститесь и вы этой булочкой за мой счет в знак доброго соседства да выпейте чаю вместе со мной.

Продавщица замерла на секунду, затем вышла из-за прилавка, повесила на дверь табличку «Закрыто» и поставила чайник на огонь. 

— Очень мне приятно ваше расположение, мисс учительница, а только кажется, что все это вы затеяли ради того, чтобы разузнать побольше про Алису Вуд. А ведь я не сплетница.

— Не обижайте меня, мисс Морстен. Я не использую вас и дружить с вами хочу искренне. Вот было бы здорово, если бы мы стали добрыми подругами. К тому же вы знаете всех в округе и сможете уговорить матерей отдавать детей в школу. В наш девятнадцатый век девочкам необходимо образование! 

Она согласно закивала, выставляя на прилавок две чашки для чая. Воистину, каждая женщина понимает незавидность своей доли без образования. Если бы Мэри Морстен была образованной, разве осталась бы она в Мортоне, разве согласилась бы в ближайшее время стать женой плотника, чтобы потом нарожать ему, даст Бог, восьмерых или десятерых детей?

Кто знает, быть может, она смогла бы стать в Лондоне гувернанткой или компаньонкой знатной пожилой дамы и вышла бы замуж, скажем, за харизматичного доктора, ветерана Вест-Индской кампании, снимающего комнату на Бейкер-стрит…

— Что же до Алисы Вуд, интерес мой не праздный, — продолжила я, надкусывая булочку и вдыхая аромат свежего чая на травах. — Ведь каждый наниматель обязан знать, кто работает у него в доме. К тому же я заметила, что девочка эта бледна и пуглива. Храня тайну Вудов, не обрекаем ли мы Алису на погибель? Не может ли быть так, что мельник побивает ее за работу?

— Нет-нет, я сплетни сама не люблю, но дело тут в другом, — оглянувшись, разоткровенничалась мисс Морстен, которую, как оказалось, долго упрашивать не требовалось. — Третьего месяца приехал к мельнику старший брат, военный, комиссованный по утере ноги, аж по колено... Мистер Вуд-старший вел себя тихо, задружился с мистрис Вуд, помогал по хозяйству — пек такие пироги с мясом, что вся улица сбегалась, хоть бы понюхать. Говорят, служил он в войсках поваром, да там и нахватался мастерства.

Я поддакивала и кивала, кивала и поддакивала.

— А потом начал и грибы сушить, которые Алиса с братьями в лесу собирали. Да сушил их в печи, пересыпая такими травами, что стоило добавить эти грибы в суп, как становился он вкуснее всех супов в Британии. К Вудам тогда гости потянулись вереницей на угощения мистера Вуда-старшего. И добра всякого приносили, ели за пятерых, мяса да овощей оставляли на шестерых, так что никто в накладе не оставался. А как луна вошла в силу… так и поскакал мистер Вуд-старший по округе на своих троих — голый, страшный, шерсть прямо на глазах на теле вырастает, пена хлопьями с губ каплет да страшным розовым кружевом за ним тянется. Испугался народ и готов был взяться за вилы, однако мистер Вуд-старший людей не тронул — сожрал соседскую собаку и был таков. С тех пор в гости к Вудам никто не ходит, но и помалкивают все дружно. Мать Алисы каждые выходные угощения от мистера Вуда-старшего всей улице разносить начала, а потом и жителям двух соседних улиц. Самим-то им, поди, уже и есть скоро нечего будет. Во второе полнолуние у самих Вудов собака пропала. А теперь… Что, если мистер Вуд-старший пригодного пса себе в пропитание не найдет? Что тогда будет, мисс Эйр?

Увы, но я слишком хорошо знала, что будет.

— Но я не сплетница, не подумайте чего!

— И в мыслях не было…

Примерно в десять после полудня, дождавшись, пока последняя собака перестанет лаять, я аккуратно вышла за дверь. Ночь была спокойной. Свет в домах гасили рано: утром всем на работу. Мистер Вуд-старший никуда не ушел, а, как я узнала, был отселен на окраину в маленький сарайчик, который использовали под кладовую для дров и всякого мусора.

Местные не смели его тронуть, пока он был человеком, ибо это уже попахивало самосудом. Но уж тем более боялись, когда оборотень обретал силу в полнолуние. Жители, видимо, считали, что все успокоится само собой.

Нет, так не бывает. Сев в зарослях напротив, я принялась ждать.

В полночь небо заволокло тучами, и мне подумалось, что ничего уже не выйдет, но внезапно увечный дядя Алисы Вуд выбрался на улицу. Тощий, долговязый мужчина, лица которого было не рассмотреть в темноте, огляделся и заковылял с костылем по дороге в поисках своей кровавой трапезы. 

Далеко не все оборотни довольны своей судьбой. Вспомнить хотя бы мою кузину, решившую перебороть свою природу, обратившись к Господу. Но случай Элизы Рид вовсе выходит из ряда вон, ведь она урожденная вервольфка, плоть от плоти своей звериной матери. Такие звери чаще всего полностью принимают свою сущность и гордятся ей.

Мистер Вуд-старший — совсем другое дело. Должно быть, его покусали на войне или при других обстоятельствах. И разумеется, он понимал, что убивать людей, утоляя свой голод, — это тяжкий грех и преступление. Поэтому, как честный солдат, искал замену человеческой плоти, уничтожая собак.

Увы, еще несколько полнолуний, и все вскроется: собаки закончатся, а потом начнут пропадать коровы, лошади, козы. Мистера Вуда-старшего окончательно изгонят из Мортона, он затаится в лесу, где рано или поздно убьет человека. Первого, кто окажется близко, — возможно, даже свою племянницу Алису, которая, безусловно, любит дядю и покрывает его. Или не любит, но слушается отца, так что будет носить дяде в лес хлеб и черное пиво.

Мистер Вуд-старший направлялся в сторону фермы, я бесшумно двигалась за ним. Мы миновали школу, когда луна вышла из-за туч, и он, скрючившись, пустился сбрасывать одежды, привычно начиная обращение. Я подобралась ближе, приготовив кинжал. И он заметил меня… 

— Я никому не делаю ничего плохого, — сказал он, обрастая шерстью.

Схватившись за поясницу, мистер Вуд-старший сжал зубы и простонал, претерпевая боль от мгновенного отрастания хвоста. 

— Я знаю, сэр.

А он прекрасно знал, кто я. Готова спорить на свое место директрисы, что была не первым охотником, которого он видел.

— Даже девицу обучили! — сквозь зубы прорычал мистер Вуд-старший, сплюнул и резко бросился в сторону соседней улицы. Мне пришлось броситься в погоню. Разбив окно, оборотень скрылся внутри булочной, в которой еще вечером я так мило беседовала с мисс Морстен.

Влезть следом и не порезаться о стекло — дело практики. На улице стояла звенящая тишина: почуяв оборотня, собаки помалкивали на своих цепях.

— Я не виноват, что меня укусили!

— Я знаю, сэр.

— Я пенсионер! 

— Да, сэр. Вне всякого сомнения, вы настоящий герой.

Мы кружили в маленьком помещении — зверь и человек. Два окна, прилавок, два стола с парой стульев у каждого. Один из таких стульев полетел в меня, я увернулась, а мистер Вуд-старший скрылся за прилавком и юркнул в подсобное помещение. Это было его ошибкой.

Нас долго учили драке в тесном помещении, практически лишенном места для маневра. С клыков оборотня падала пена, дыхание было тяжелым. Он надеялся на то, что я не различу его в темноте, а если только посмею войти, то преимущество в весе и силе будет на его стороне. Возможно, с кем-то ранее зверю и удалось расправиться именно так, но сегодня я не собиралась играть по чужим правилам.

— Нечестно, — взвыл мистер Вуд-старший, услышав звук взводимого курка.

— Именно так, сэр, — ответила я, наводя прицел между двух горящих глаз. Серебряная пуля влетела ему в голову точно над переносицей. Оборотень умер мгновенно, но даже на звук выстрела, хоть и приглушенный стенами булочной, никто из всей деревни не дерзнул шагнуть за ворота.

Я досчитала до двадцати, достала из кармана спички и ступила внутрь. На полу валялось голое тело мертвого мужчины. При крохотном свете горящей серной спички я нашла серебряную пулю, пробившую голову оборотня насквозь. Нельзя оставлять оружие и улики, так нас учили. К тому же серебро — дорогой металл. Я вытерла пулю носовым платком и сунула ее в карман.

Все.

Как завтра эту смерть представят коронерам безутешные родственники мистера Вуда-старшего — уже не мое дело. Доброй подруге-булочнице мисс Морстен тоже ничего рассказывать не стоит. Такую сплетницу, как она, еще поискать надо...

Так я прожила в Мортоне еще некоторое время. Временами ко мне заходил мистер Сент-Джон, чтобы принести некоторые книги, которые мне передавали его сестры, но главным образом, как мне кажется, целью его визитов было желание убедиться в моих добропорядочности и благочестии.

Мистер Риверс интересовался, чем я занята в свободное время, подробно расспрашивал об уроках и о том, как я поладила с девочками. Я же, в свою очередь, наблюдала настоящую любовную драму, развернувшуюся между ним и дочерью местного фабриканта, красавицей мисс Розамундой Оливер. Судите сами, он был влюблен в нее, и юная девушка отвечала ему полной взаимностью. Но...

Но мистер Риверс был священником. Квакером, желавшим проповедовать, принести Слово Божие в другие страны. Он не видел мисс Оливер женой миссионера и не готов был поступиться своей миссией во имя любви. 

Однажды я даже пыталась уговорить его решиться на брак, пообещав нарисовать портрет его возлюбленной, но мистер Риверс твердо отказался, хоть и был бледен, а руки его дрожали. Лишь потом я задумалась: что за дело тебе, Дженни Эйр, до этого священника и этой девушки? Разве не ты сама отказалась от любви ради чести? Зачем же теперь ты осуждаешь этого мужчину, твердо следующего по своему пути?

В ту ночь буря свирепствовала. Поднялась метель, и вся долина, занесенная сугробами, стала совсем непроходимой. Я закрыла ставни, заткнула половиком щель в двери, чтобы снег не занесло в мою комнату, развела огонь в камине и зажгла свечу. Но едва я раскрыла книгу, чтобы насладиться музыкой стихов, как послышался шум. В дверь постучали. Но кто же этот человек, бросивший вызов ночной темноте и завыванию бури, чтобы явиться ко мне?

Провозившись с половиком и заметив, что стук становится все более нетерпеливым, я отворила дверь.

— Вы чрезвычайно медлительны и неповоротливы, Дженни Эйр. Я удивлен, как при такой замедленной реакции вы все еще живы. Вас давно должен был задрать самый чахлый, самый больной и неудачливый вервольф! Отойдите же с порога, не стойте столбом, иначе вашу лачугу заметет снегом, а мне необходимо согреться.

Мистер Брокколихат оттеснил меня в сторону и вошел, оббивая сапоги о половик с самым брезгливым видом.

— Доброй ночи, сэр.

— Доброй ночи? Вы высовывали нос на улицу, глупая вы девица? 

— Сэр...

Он стянул сапоги. Черные носки с эмблемой ловудской школы были мокрыми насквозь. Наш наставник взял стул и, переставив его поближе к камину, уселся, протянув к огню ноги.

— Есть у вас мужские носки, мисс Эйр?

— Что? Конечно же нет. Откуда им у меня взяться?

— Ха! Строите из себя скромницу. А я меж тем наслышан о ваших приключениях. Позор! Девица из ловудской школы чуть не стала любовницей! Фальшивой женой многоженца!

— Сэр...

— Что? Не ожидали увидеть мои носки? Клянусь Господом, я тоже не собирался снимать обувь в таком дурном месте, как ваша хижина. Но несколько месяцев назад я повредил ногу, а потом серьезно лечил, и теперь она совершенно не выносит холода и сырости!

— Но как же регенерация, сэр?

— Регенерация?! Вы еще задаете ехидные вопросы? Разве вам не известно, что нервное истощение замедляет регенерацию? А вы заставили меня понервничать! — раздраженно бросил он. — Гувернантка Дженни, распутная девица, почти опустившаяся до греховной связи! Какое пятно легло на школу! Какая тень! Да разве наших девочек захотели бы нанять охотницами? Да их бы и поломойками в работный дом не взяли!

Это ложь. В работные дома брали абсолютно всех. Но мистер Брокколихат разошелся и намеревался максимально сгустить краски.

— Сэр, как вы меня нашли?

— О, вы, вероятно, думаете, что умны? Что можете так спрятаться, что никто не найдет вас? Да адвокат ищет вас по всей Англии! Конечно, он сразу отписал письмо в Ловуд. Думал, что вы вернетесь туда. Это после того позора, который вы устроили мне в Лондоне!

— Адвокат?

Я подошла к столу. Мой попечитель сидел спиной ко мне и даже не оборачивался, протягивая к огню руки, позеленевшие от холода.

— Взгляните на это! Из-за вас я словно мороженая капуста!

В сущности, он и был мороженой капустой. Большой человекообразной мороженой капустой. Но я не стала спорить с этой формулировкой.

— Сэр, в Лондоне я повела себя так, как требовали честь и устав нашей школы.

— Сбежав к черту на кулички? В эту дыру?

— Но вы же сами выгнали меня.

— Не я, мисс Эйр, а премьер-министр! Причем из-за вашей глупости!

— Я не могла просто так убить человека. Мистер Байрон не оборотень. Он пьяница, развратник, половой маньяк, но не зверь. А мы убиваем только зверей.

Мистер Брокколихат встал и, развернув стул спинкой к камину, вновь уселся, прогревая поясницу.

— Да как вы до сих пор не возьмете в толк, эдакая вы бестолковая девица! Мы убиваем только оборотней. Но если заказчик — лорд Мельбурн, мы убиваем того, на кого укажет лорд Мельбурн! Этот пошлый поэтишка все равно не протянет долго. Но и за вашу судьбу никто бы не дал ломаного гроша, если бы не ваш добрый дядюшка. 

— Дядюшка?

— Ваш дядя, который на Мадере, отдал Богу душу. И его адвокат, который по нашей просьбе очень вовремя расстроил ваш лживый брак…

— Но как вы узнали, что я…

— Не старайтесь казаться еще более глупой, чем вы есть! Разумеется, предложив вам работу гувернантки, мы всегда были в курсе каждого вашего шага. Мистер Бриггс, спасший вас от окончательной гибели, ищет вас. Он и написал мне всю эту животрепещущую историю вашего позора. Ну а потом я навел кое-какие справки. И нашел вашего братца. 

— Моего брата? У меня нет никакого брата.

— Вы глупее моли, Дженни Эйр. Мистер Сент-Джон Эйр Риверс и есть ваш троюродный брат. Разве вам об этом не известно? Селитесь бог знает у кого? История с похабным Фэйрфаксом-Рочестером ничему вас не научила? — Он до хруста потянулся и продолжил меня распекать: — Кстати, о Рочестере. Как это так вышло, что вы проворонили стольких оборотней в их логове, а, мисс Эйр? Ваш куриный мозг совсем заволокло туманом греховной страсти? Беспечность. Я всегда говорил, что вас погубит беспечность. Чудо, что вы еще живы. Недоумеваю, для чего Всевышний бережет вас. Впрочем, хорошие новости не только в этом. 

— В чем же еще, сэр?

— В том, что вы прощены хоть и не премьер-министром, но мною. Я поселюсь в гостинице на неделю, в течение которой вы завершите все свои дела с этой школой и соберете вещи. Мы возвращаемся в Ловуд. 

— В Ловуд? Но, сэр, как же я уеду в Ловуд, если здесь мой кузен и мои кузины, с которыми я еще не воссоединилась? О нет, мистер Брокколихат, я намерена остаться в Мортоне.

— Глупости! — Он стукнул пяткой по полу. — Ваш братец скоро отправится куда-нибудь с миссией. Ваши сестры работают горничными. А вы послужите хорошую службу делу борьбы с оборотнями. И ваш капитал здорово поможет Ловуду, которому урезали финансирование по вашей милости! Шутка ли — двадцать тысяч фунтов стерлингов! Я, как ваш опекун, обязан помочь вам распорядиться этими деньгами!

Двадцать тысяч! Я и вообразить не могла таких сумм! Но эти деньги могут помочь моим сестрам избежать работы горничными у чужих людей! О нет, я намеревалась распорядиться своим наследством сама, разделив его поровну между Сент-Джоном и сестрами, оставив себе ровно четверть, и жить с ними дружной семьей, которой мне так не хватало с самого детства.

— Сэр, осмелюсь заметить, что вы давно не являетесь моим попечителем, ведь у меня объявился дядюшка, который признал меня своей кровью и наследницей, и хотя он, к моему прискорбию, скончался, но теперь у меня есть кузен, который сможет позаботиться обо мне, так что я не нуждаюсь в опекуне.

— Но ваши деньги...

— Если покойный дядя Эйр не считал возможным доверить мне распоряжение наследством, значит он, вне всякого сомнения, назначил для меня опекуна, которого сам посчитал подходящим и который сможет распорядиться моим капиталом наилучшим образом.

— Вы вздорная девица, мисс Эйр! — крикнул мистер Брокколихат, услышав о моих планах. — Именно поэтому женщины не могут распоряжаться деньгами: вы глупы! 

Тем не менее он оставил меня, приказав мне закруглять свои дела и собираться, и удалился в гостиницу, бросив на стол письмо.

«Моя любезная героиня! — начала свое письмо Шарлотта. — Мне жаль, что с вами случились такие злоключения. Однако они, безусловно, пойдут на пользу моей книге, войдя в сюжет. Я горжусь вашей стойкостью и восхищаюсь вашим умом. К сожалению, мне нечем вас обрадовать: Сэм, кажется, покинула Лондон. Мальчишки сказали, что она говорила (правда, для них Сэм до сих пор представляется мальчиком) о тетке, живущей в Ирландии. Тетка эта — якобы сестра ее покойной матери, она добра, весела и румяна и с радостью примет осиротевшую племянницу. Дженни, я не знаю, есть ли на самом деле эта тетка, или это расхожая байка, которую все беспризорники рассказывают друг другу. И не знаю, как Сэм рассчитывает добраться до Ирландии в одиночку совсем без денег.

Зато птичка принесла мне в клювике одну занятную историю. 

Около трех лет назад в далеком Париже один заезжий волк съел птичку, которую прежде держал в золотой клетке для пикантных удовольствий. А из яйца той птички вылупился птенец. И вообразите, Дженни, волк даже вырастил птенца как свое дитя! Презабавнейший анекдот!»

Мне не хватило времени подумать о том, что имела в виду Шарлотта, ведь ранним утром заявился Сент-Джон, и я едва не бросилась ему на шею в порыве единения с родным человеком, с моим братом, которого мне так не хватало.

О, сколько дней и ночей в доме мистрис Рид я представляла, как хорошо было бы иметь сестру или брата! А Всевышний послал мне и тех, и другого!

Сент-Джон подтвердил, что пришел ко мне, чтобы сообщить эту новость, и выразил искреннюю радость и удовольствие от такого обстоятельства. Я раскраснелась и нервно ходила по комнате из угла в угол, рассказывая ему, как намерена разделить деньги поровну между нами четырьмя.

— Конечно, юристу придется заплатить за работу, но я уверена, что это будет незначительная сумма в сравнении со всем капиталом, который мы разделим. Завтра же сообщите об этом Диане и Мэри, моим дорогим сестрам! — Я уверенно делила еще не полученное наследство. — Диана говорила, что какая-нибудь тысяча фунтов обеспечила бы ей независимое положение в свете. Скажите ей, что у нее будет не одна тысяча, а пять! А вы, Сент-Джон? Что вы будете делать со своими пятью тысячами? Теперь-то вам можно будет остаться в Англии, жениться на мисс Розамунде и жить счастливой семейной жизнью! Я же утолю свою жажду родственной любви, жажду семьи. Ведь вы не откажете мне в чести войти в круг ваших близких родственниц?

— Дженни, моя возлюбленная кузина! — торжественно ответил Сент-Джон. — Я счастлив быть вашим братом, мои сестры с радостью будут вашими сестрами. Однако это стремление к домашнему счастью можно удовлетворить, даже не разделяя денег. Мне неведомо, почему наш дядя Рид не захотел делить свой капитал между всеми племянниками, а вместо этого сделал вас единоличной наследницей. Но такова его воля, и мы не будем осуждать его. Вместо деления денег вы можете выйти замуж! — улыбнувшись, предложил он.

— О нет, мистер Риверс. Я не намерена выходить замуж никогда в жизни! Я не желаю соединять свою судьбу с посторонним человеком. Не муж, а родственники нужны мне, готовые любить без оглядки. И я разделю деньги между нами поровну.

Я продолжила жить в Мортоне, несмотря на увещевания мистера Брокколихата. Рано или поздно он вынужден был уехать. Но перед отъездом он вновь вошел в мой дом и, обвинив меня в легкомыслии, простился, все так же наказывая мне возвратиться в Ловуд в ближайшее время, словно не слышал или не желал принимать моего отказа. 

Наследственные дела двигались неспешно. Адвокат Бриггс отправлял мне отчеты о банковских операциях, в которых я ровным счетом ничего не понимала, и убедительно уговаривал не делить деньги с родственниками, но я была тверда и неумолима. Когда все юридические тонкости были улажены, я разделила деньги по пять тысяч: себе и каждому из Риверсов. 

Настала весна. В письмах я спрашивала мистера Бриггса, не знает ли он, как поживает мистер Рочестер, однако он ничего не знал. Я писала письмо мистрис Фэйрфакс, справляясь о мистере Рочестере и Адели, но так и не получила ответа. Весенний воздух делал со мной странные вещи. Сердце билось с перебоями, и слезы подступали к глазам. 

Письмо из Франции доставили в первую неделю апреля. Секретарь мсье Пастера писал мне, что мсье Пастер польщен моим интересом к антирабическим опытам. Так же мсье приятно удивлен, что я, мисс Дженни Эйр, прошедшая обучение в Ловудской школе Великобритании, разделяю его взгляды на природу оборотней. Великий Пастер удовлетворен моим аттестатом и готов предоставить мне место ассистентки в своем институте, если я согласна переехать в Париж, оставив свои семью и дом.

Но как могла я оставить только что обретенных сестер и брата? Как могла оставить Англию, не получив никаких вестей из Торнфилда?

Я учила индустани по просьбе Сент-Джона, чтобы доставить ему радость. Он и сам учил этот язык, собираясь отбывать в Индию в ближайшие месяцы. Язык давался мне нелегко, ведь сердце мое полнилось тоской по мистеру Рочестеру. Его лицо все чаще и чаще выходило из-под моего карандаша, когда я хотела что-то нарисовать. И иногда он снился мне ночами. Какой вздор! Я гнала от себя мысли о нем, но мое бедное сердце разрывалось.

В тот день мы с Сент-Джоном шли вдвоем по дороге к долине недалеко от нашего дома. Ветер доносил до нас ароматы свежей травы и цветов. 

— Дженни, — сказал Сент-Джон, когда мы присели отдохнуть. — Я уеду через шесть недель. Корабль, на котором для меня заказано место, отправится двенадцатого июня.

— Я буду скучать, дорогой кузен. Пусть Бог будет вашим защитником и покровителем, — ответила я, — ведь вы решились прославлять имя Его.

— Да, — сказал он, сурово кивнув, — в этом честь моя и слава. Жаль, что другие достойнейшие люди не решаются на этот великий шаг.

— Таких людей очень мало.

— Но когда судьба указывает на них, мы должны помочь им пойти по верному пути. Что, например, ваше сердце говорит вам, Дженни?

— Ничего. Оно молчит, и молчит давно.

— В таком случае я буду говорить за него, — сказал он, глядя мне в глаза. — Дженни, поехали со мной в Индию! Будьте моей женой, спутницей и соратницей!

Казалось, свет померк в моих глазах. Что такое он предлагает?!

— О, Сент-Джон! Пощадите меня!

— Бог и природа создали вас для того, чтобы вы стали женой миссионера. В вас нет красоты, необходимой для вращения в светских кругах. Но вы с лихвою наделены душевными богатствами. Вы созданы для труда, а не для любви, и должны быть женой миссионера! Вам суждено стать моей женой, Дженни Эйр! Я требую этого от вас не ради легковесных чувств и греховных наслаждений плоти. Вы должны стать спутницей человека, творящего великие дела!

— Но, сэр, в моем сердце нет ни капли призвания к таким делам!

Скрестив руки на груди и вперив в меня свой взгляд, он наставительно сказал:

— Смирение. Смирение, Дженни, вот великая добродетель. Вы не готовы к великому делу? А кто готов? Современный человек — дрянь и тряпка, ничтожество! И я сам себя признаю ничтожной тварью. Но между тем осознаю свое призвание! Пусть я прах и пепел, тварь дрожащая. Но Господь может выбирать и слабые орудия для свершения воли своей! И вам надлежит думать так же, если хотите, чтобы темная повязка пала с ваших глаз и вы узрели истинный Свет!

Я начала колебаться. И правда, почему бы мне не поехать в Индию, не стать там директрисой школы? А может быть, даже принять в управление несколько школ? На это хватит моих талантов. Сент-Джон здраво рассудил, что, когда мы поженимся, мой капитал перейдет к нему, и тогда у него будет уже десять тысяч, которые он сможет употребить на прославление Господа. 

Конечно, я не смогу долго выживать под палящим солнцем. Ну и что? Когда я умру, Сент-Джон похоронит меня по христианскому обычаю. Он прав, когда говорит, что вместо тоски по мистеру Рочестеру я должна искать другие интересы и смыслы жизни. И разве миссионерство — не лучший смысл для любой души? Может быть, Индия сможет примирить меня с Богом?

— Сент-Джон, — сказала я, — я согласна поехать с вами в Индию, но только если мы останемся братом и сестрой. Я полюбила вас как брата и не желаю иной любви. Других отношений между нами быть не может.

— Заблуждение! Вздор! — сердито ответил он. — Вы сказали, что согласны ехать со мной! Вы это сказали! Но для этого вы должны выйти за меня замуж, и точка! Что скажут, если я привезу с собой незамужнюю кузину?! Нет, Дженни, вы должны стать моей женой!

— Нет, я не стану вашей женой, — твердо отвечала я. — Я не вижу в этом ни чести, ни долга. Вы мой брат. И что за нужда вам брать меня в жены? Почему вдруг брат не может путешествовать с сестрой?

— Дженни, я не нуждаюсь в какой-то там сестре! — резко отрезал Сент-Джон. — У меня и без вас их уже две! А мне нужна жена. Именно жену и ее капитал я смогу удерживать в своей безграничной власти, пока смерть не разлучит нас!

Мне стало страшно, и я попятилась подальше от него. Возможно, дело было в весне, а возможно, и пережитое наложило отпечаток на мои нервы, но внезапно этот мужчина показался мне самым ужасным из оборотней, хотя, разумеется, никаким оборотнем не был.

— В таком случае вам нужно подыскать себе другую спутницу, Сент-Джон, — сказала я. — Ту, которая окажется пригодной для ваших целей.

— Вы хотели сказать, для моего высокого призвания? Почему же вы не хотите принести себя в жертву служению вместе со мной? Почему не хотите отдать свое сердце Богу?

— Я не хочу отдавать свое сердце вам, мой дорогой брат. Мое сердце бьется не для вас, вы не волнуете моей крови.

— Я знаю, почему вы так говорите, — с обидой заявил он. — Потому что все еще думаете о нем! О порочном изверге, который чуть не вверг вас во грех! О том, кто обманул и предал вас, об этом Эдварде Фэйрфаксе Рочестере! Почему, Дженни, вы не можете вырвать этого негодного человека из своего сердца?! Бог ему судья, и пусть он будет судим Им за все свои прегрешения в должный час! Но почему вы не желаете выбросить из головы этого человека?! Как же так вышло, что до сих пор вы не забыли его?

— Не забыла. И не забуду.

— В таком случае мне остается только молиться за вас. А ведь мне казалось, что вы из числа редких женщин, призванных на великие дела, Дженни. Теперь я вижу, что ошибался. Да будет воля Божия! Аминь!

Он развернулся и ушел в открытое поле. Скоро я потеряла его из вида, оставшись совершенно одна. 

Вдруг сердце мое замерло, скованное смутным ощущением, возникшем в нем: словно звуки и цвета обострились, а запах травы и цветов стал сильнее и ярче. Чутье охотницы воспрянуло, как будто от приближения зверя. Но я одна была в поле, и вокруг не было ни души.

— Дженни! Дженни! Дженни! — услышала я протяжный голос.

Но что же это? Где он? Откуда этот голос? Казалось, внутри меня самой звучит и зовет меня голос мистера Рочестера.

— Иду! Иду! Я иду! — крикнула я в ответ.

Я вернулась в дом Риверсов в одиночестве, твердо уверившись в своем решении ехать в Торнфилд. Диана и Мэри хлопотали на кухне, и я спешно бросилась помогать им, чтобы ненароком не заговорить с Сент-Джоном. Мой кузен выглядел очень сердитым. Он встал, взял шляпу и вышел, сославшись на дела.

— Дженни, у тебя какие-то недомолвки с нашим братом? — спросила Мэри, раскатывая тесто.

— Пожалуй, что так. 

— Мне казалось, что он имеет какие-то особые виды на тебя. — Она хитро прищурилась. — С недавнего времени все его внимание будто занято одной тобой. Он влюблен в тебя?

— Вовсе нет, Сент-Джон нисколько не любит меня, поверь!

— Но он следит за тобой каждую минуту! Часто старается быть с тобой наедине и долго говорит с тобой. Мы с Дианой не сомневаемся, что он хочет жениться на тебе!

— Угадали. Сент-Джон действительно предложил мне стать его женой.

Сестры захлопали в ладоши и обнялись от восторга.

— Сбылись наши надежды! 

— Сбылись!

— Наконец-то!

— Я уж и не надеялась!

— Ты станешь его женой и останешься с нами в Англии, в то время как он уедет в Индию? 

— А когда он вернется, вы поселитесь отдельно от нас, так ведь? Он будет занят тобой и вашими детьми? 

— Нет, кузины. Сент-Джон хотел взять меня с собой в Индию.

— Но это же невозможно! — встревоженно пробормотала Диана, вытирая руки полотенцем. — Там жуткая жара и влажность, приличной девушке не протянуть и трех месяцев! Ты же не согласилась, милая Дженни?

— Да, так же, как не согласилась стать его женой.

— Как?! — ахнули сестры. — Но он же так красив!

— Безусловно, наш брат очень красивый молодой человек, — совершенно искренне согласилась я. — Он прекрасен, умен, порядочен и добродетелен. 

— Но как же ты посмела отказать ему?! Разве ему может хоть кто-то отказать?! Ты совсем не любишь его?

— Я люблю его как брата. Разве этого недостаточно?

Диана и Мэри сникли. Мы с сестрами более не поднимали эту тему.

А вот Сент-Джон вновь и вновь заводил разговор о нашем браке. В разговорах этих не было ничего нового. Он приводил все те же аргументы и своими долгими увещеваниями порядком утомил меня. Я не меняла своего решения и отказывала ему с уважением и сестринской любовью.

Проходило два дня, и молодой человек предпринимал очередную попытку уговорить меня. А удостоверившись в твердости моего отказа, уходил раздраженным и обиженным, чтобы через два дня снова попытаться склонить меня к замужеству. Так продолжалось до самого его отъезда, но вот Сент-Джон уехал. Мы втроем проводили его, и я задержалась, чтобы зарисовать раскидистый дуб в снегу и купить пару булочек у мисс Морстен, а потом пошла к сестрам.

В доме царило веселье. Диана и Мэри, взявшись за руки, уже весьма поддатые, счастливо кружились по кухне.

— Уехал, уехал, от нас Сент-Джон уехал!

— Уехал, уехал, наш добрый брат уехал!

Они со смехом подхватили меня, вовлекая в свой маленький хоровод.

— Теперь можно вволю пить виски, а не только чай!

— Теперь можно читать не только религиозные и исторические книги, но и фривольные французские романы!

— Теперь можно вдоволь поспать в субботу!

— И строить глазки широкоплечему мяснику! Ты видела его, Дженни? О-о, он тако-ой!

— Мы так любим нашего доброго брата!

— Пусть миссия Сент-Джона сложится как можно лучше!

— Да-да, пусть он подольше распространяет Слово Божие в далекой Индии!

Через несколько дней за завтраком я сказала Диане и Мэри, что уезжаю дня на четыре, чтобы собрать известия о своем друге, и в три часа пополудни оставила тихий, милый Мортон…