Глава 22

— О Боже… Андрюша… Что с тобой? Тебе плохо? — заволновалась Женя, распахнув дверь черного хода.

— Ему очень хорошо, — ответил за Рыся Марк и буквально на себе втащил его в дом.

— Он, что, пьян?

— Естественно.

— Ужас какой… Никогда его таким не видела…

— Теперь увидела.

— Что мне с ним делать?

— Не надо с ним ничего делать, пусть спит.

— Господи, — все вздыхала Женя, — он же такой тяжелый, давай помогу.

— Да уйди же ты, женщина! — не выдержал Марк, взваливая Андрея на плечо. Тащить его, бесчувственного, было не так уж легко, потому что и сам был прилично навеселе, но помощь Женьки в этом точно не требовалась. Преодолев ступеньки, он добрался до спальни и уложил Рыся на кровать.

— Теперь же надо его как-то раздеть…

— Не надо его раздевать, пусть так спит. Ему сейчас все равно, одет он или раздет. Не тревожь.

— В общем-то, да, — согласилась Женя.

— И утром его не пили, он у тебя нормальный. Выпил, расслабился. Лучше суп свари. Щавелевый.

— Я не умею щавелевый.

— У моей спроси. Все, я пошел.

Марк тяжело вздохнул и направился к выходу.

Ворча, Женька стянула с мужа кроссовки и поспешила вниз за Кавериным. Вспомнила вдруг, что так и не спросила у него про Кувалду.

— Марк, подожди! — Она нагнала его у двери и схватила за руку. — Правда, что Кувалду посадили за то… за мое…

— Правда. — Он еще раз вздохнул, на этот раз этим громким вздохом выразив все свое раздражение. Ему хотелось спать, он бы с удовольствием лежал сейчас в кровати, как Рысь, а не стоял тут у черного хода в качестве блаженного исповедальника.

— Это же неправильно. — Сделала рукой беспомощный жест.

— Сейчас не самое лучшее время об этом говорить.

— Он же мой сосед, он мне ничего плохого не сделал.

— Хорошо, завтра поищу другого зека. У меня ж этих зеков как конь наскакал. Послушай, Жень… Кто-то теряет, а кто-то находит, кого-то сажают, а кто-то выходит. Кувалда твой только рад за тебя отсидеть. Сидеть будет красиво. Денежки капают, выйдет ферзем, еще пару куполов себе набьет. Он не думает так, как ты. У него другая жизнь и другие потребности. Он там счастлив. Он там авторитет. — Каверин еще минут десять вводил ее во все подробности предстоящего Кувалде существования.

— Понятно, — вздохнула Женя.

— Вот и хорошо. У меня к тебе еще просьба.

— Какая?

— Никогда не трогай меня руками, ладно? Не люблю. Спокойной ночи.

— Ладно. Доброй ночи, — шепнула Женя и закрыла дверь.

Она вернулась в комнату и встала у кровати. Андрей крепко спал. Каверин прав, наверное, ему сейчас все равно, в одежде он или без. Почувствует неудобства — сам разденется.

Женька сбросила халат, откинула одеяло на своей половине и улеглась в постель.

* * *

Проснулся Андрей рано. От головной боли, которую усиливал грохот работающей во дворе техники. Нет, Рысь, конечно, понимал: наутро его ждет расплата за вечерние возлияния, но не думал, что такая жестокая. Как добрался до кровати, не помнил. Да и не важно, главное — он дома.

С удивлением обнаружив, что лежит на постели одетый, Андрей второй раз за утро пообещал себе больше никогда не пить с контрразведчиками. Они ж проходят специальную психологическую подготовку, в том числе и противостояние психотропным средствам, им эта водка как слону дробина.

Рысь поплелся в душ, хотя вставать не хотелось. Однако пытаться заснуть смысла нет. То ли совпадение, то ли папа решил поиграть на его нервах. Маленькая месть за неприятие и упорство.

После душа Андрей почувствовал себя чуть лучше. Все-таки не труд сделал из обезьяны человека, это душ может любую обезьяну превратить в человека.

Присев в кресло, чтоб надеть носки, Андрей постучал пальцем по стенке аквариума.

— Слышь, нас рассекретили. Так что кончай притворяться бабой и веди себя как мужик.

Спустивший вниз, он заметался в холле. Сначала хотел пойти в кухню, но, почувствовав запах еды, решил выйти на улицу. О еде думать не мог, и все же грохот, который отдавался не только мозгу, но и в всем теле, был тем более невыносим.

— О, Андрюша, ты проснулся, — выглянула из кухни Женя, и Андрей направился к ней.

— Поспишь с вами, — проворчал он и устроился за кухонным островком.

Дольчегабана порхала туда-сюда, строгала какую-то зелень и бросала в кипящую на плите кастрюлю. Андрей попросил таблетку от головы и, выпив ее, долго сидел молча, подперев щеку ладонью. Вплоть до того момента, пока Дольчик не поставила перед ним тарелку с чем-то непонятным и, надо сказать, не очень аппетитным.

— Дольчегабана, ты решила меня добить? Чтоб я не мучился?

Она рассмеялась и подала ему ложку.

— Нет, я серьезно, — сказал он с сомнением. — Что это за зелье?

— Суп. Щавелевый. Марк сказал, что тебе с утра самое то будет. Видимо, это должно помочь тебе справиться с похмельем.

— Вот пусть Марк сам этот супчик и жрет. Мне кажется, он тебя потроллил.

Женя промолчала, погасив вспыхнувшее в ответ чувство раздражения, и взяла бутерброд с нежной розоватой ветчиной и сыром, который сделала для себя.

— Нездоровый у тебя завтрак, — отметил Рысь и снова опустил взгляд в свою тарелку с супом.

Женя отпила кофе и уставилась в окно.

— Дольчегабана, а ты чего молчишь? Опять кого-то грохнула?

— Да! Видишь вон, в саду уже закапывают!

— Кстати, да. Ты не в курсе, что это за стройка века за окном?

— Спроси у папы.

— Хорошо, спрошу.

— Угу, — как-то загадочно промычала она и удалилась из кухни.

К слову, суп Андрей съел весь до последней ложки и даже налил себе добавки. Дольчегабана бы обрадовалась его аппетиту. Градус хорошего настроения взметнулся вверх, и Рысь решил выяснить, что происходит во дворе.

Спрашивать, в общем, никого ни о чем не пришлось. Все было понятно без слов. На громадной зеленой лужайке стремительно организовывалась детская площадка с большой горкой, качелями, каруселями, всем тем, что так обожают дети. Рысь-старший прикрикивал на рабочих, меряя шагами периметр разметки, но, увидев сына, двинулся к нему.

— К холодам все должно стоять. Нравится?

— Ну типа — да, а так — нет. Я уже вырос из того возраста, чтоб на карусельках кататься.

Отец рассмеялся и похлопал его по плечу, выразив жестом, что оценил его шутку.

— Вдруг надумаете, а все готово уже, — довольно проговорил, любясь на воплощение своей идеи.

— Что надумаем?

— Внуков мне родить! Внуков жду! На днях еще этот привезут, — поскреб бороду, — «Домик Хоббита».

— Угу, ты, если бороду подлиннее отпустишь, будешь на Гендольфа похож. Осталось только хоббитов завести, — мрачно сострил Андрей.

* * *

— Вот видишь! Он внуков ждет! — уже минут пятнадцать Женька распалялась, методично сверля дырочку в его и так не совсем здоровой голове.

— Пусть ждет, кто ж ему запретит. Я вот жду, когда зима наступит.

— Не смешно!

— Поверь, я сейчас не в том состоянии, чтобы шутить.

— Он считает, что у нас все серьезно, мы же женаты!

— Дольчегабана, брак — это всего лишь законное основание посещать некровного родственника в реанимации, а не повод рожать детей, — изрек Андрей в своей манере — метко, почти афористично. — Ты рожать, что ли, собралась?

— Нет.

— Вот и прекрасно. Как соберешься — скажешь.

Он достал из холодильника бутылку минеральной воды и поднялся в спальню. Присев в кресло у столика с аквариумом, посмотрел в окно. Небо было голубое и чистое, лишь на горизонте тянулась цепочка мелких серых облаков. День мог быть чудесным, если б не головная боль и эти действующие на нервы разговоры. В кармане ожил телефон, что избавило Андрея от дальнейших размышлений.

Номер был незнакомый, но Рысь все же ответил на звонок.

— Андрей? — спросил женский голос. Суховатый возрастной.

— Кто это?

— Это Галина Антоновна.

Галина Антоновна… Галина Антоновна…

— Соседка…

Точно. Антоновна. Соседка матери.

— Что случилось?

— Тут такое дело… — Антоновна коротко, но обстоятельно объяснила ему причину своего звонка.

— Почему сразу со мной не связались?

— Она говорит, пыталась. Ты не ответил.

— Я приеду. Спасибо, что позвонили.

Рысь ощутил толчок недовольства, но оправдываться перед соседкой не стал. Если и не ответил матери, то не специально. Случайно пропустил звонок. Тот, видимо, затерялся в куче других не отвеченных. Хотя, скорее всего, мать просто соврала. Намеренно Андрей ее не игнорировал.

Захватив куртку, он спустился вниз.

Дольчегабана снова что-то кулинарила. В кухне пахло шоколадом и ванилью. Женька мяла и колотила кусок темно-коричневого теста. Оно липло к столу, липло к ее рукам, но Дольчик не теряла надежды, пытаясь собрать расползающуюся массу в комок.

— Что это ты делаешь?

— Шоколадные кексы буду печь.

— На кулинарию пробило?

— Надо же мне хоть чем-то заниматься! А то скоро плесенью покроюсь в четырех стенах!

— Стен тут, прямо скажем, не четыре… — криво усмехнулся Андрей. — И, по-моему, на кексы тесто должно быть пожиже, не?

— Значит, это будут шоколадные печеньки! — как-то неожиданно зло бросила она, достала скалку и вырубку для теста.

— А ты куда?

— К матери. Соседка позвонила. У нее, оказывается, дом сгорел.

Женька обомлела, забыв про тесто.

— Как сгорел? Когда? Совсем? С мамой что? Она в порядке? В больнице? — Рысь не успевал отвечать на ее вопросы.

— Она в порядке. У соседки сейчас. Про остальное поеду узнаю.

— Давай, я с тобой. — Попыталась собрать в комок только что раскатанный шоколадный пласт, но он намертво прилип к столу.

— Нет. Ты ничем не поможешь. Я сам все разузнаю и вернусь.

— Что же мне теперь делать? — растерялась она.

— Займись чем-нибудь. Только не этим. А то, пока меня не будет, ты тоже дом спалишь. Носки вяжи! С оленями!

Пока Долчегабана, не переставая охать и ахать, убирала кухню, Андрей позвонил Марку. Сначала хотел вызвать Федора, но потом вспомнил, что тот на даче и сейчас, наверное, по пояс в стружке. А Каверин, если имел на этот вечер какие-то грандиозные планы, переживет.

— Хотя нет. Про носки с оленями забудь… спицы острые… Мне как-то Сашка рассказывал, как одну бабульку вязальной спицей замочили. Так что про носки забудь. Ты у нас из тех, кто выпьет на рубль, а дел натворит лет на пятнадцать.

* * *

Андрей молча смотрел на убегающую вперед дорогу, находясь в легком нервном напряжении. Привычном, когда дело касалось матери.

— Андрюша, давай без нервов, — спокойно сказал Марк, будто прочитав его мысли.

Рысь гмыкнул и промолчал. Он не мог толком объяснить, что именно чувствует. И досада, и даже какая-то злость его беспокоили. На себя в том числе. Потому что не мог оставаться равнодушным и не переживать за мать.

— Поджог?

— Да прям. По пьяне…

— Точно знаешь? Может, с проводкой проблемы были? Или еще что случилось?

Андрей не знал. Ему и в голову не пришло, что пожар произошел в результате чьей-то зловредности или неисправность электропроводки. Он сразу подумал, что, будучи нетрезвой, мать заснула с сигаретой, как обычно бывает в таких случаях. Другого варианта не допустил и подробностей не стал расспрашивать.

— Узнаем, — отозвался немногословно снова умолк.

Через час, мягко хлопая дверцами, они выбрались из «лексуса» Каверина. Ворота зияли открытой пастью, но Рысь не пошел во двор. Мокрая земля так и застыла складками, изборожденными колесами пожарных машин. Видимо, тушить пожар все же пытались. В нос сразу ударил горький, отдающий металлом, запах гари. На месте, где раньше был дом, теперь остались покрытые копотью развалины. Листва на деревьях будто тоже выгорела, и стволы стояли голые, умножая царящую безнадегу. Не было смысла бродить и что-то высматривать. Ничего не осталось. Огонь сожрал все.

Нервно и бессмысленно Андрей пнул валявшийся на дороге камень и двинулся к дому Антоновны. С другой стороны калитки уже раздавался лай собаки, заливистый, радостный, почти переходящий в визг. Заскребли по железу когти.

Бруня. Жива слава богу.

Антоновна открыла сразу, и они вошли сначала во двор, затем в дом.

— Ты проходи, а я пока в магазин сбегаю.

Немецкая овчарка вильнула хвостом и ткнулась мокрым носом Андрею в руку. Он погладил собаку по голове, потрепал по шерсти.

Мать стояла в дверях кухни, закутавшись в халат. Она была удивлена, но не обрадована. Похоже, только-только вылезла из постели, лицо хмурое, помятое.

— Это кто? — Взгляд на мгновение задержался на Марке, потом снова переместился на сына.

— Друг, — объяснил Андрей. — Почему сразу про пожар мне не сообщила?

— А зачем? Ты бы все равно не приехал. — Сжав губы, села на табуретку.

— Я же здесь!

По ее лицу пробежала тень сожаления. Впрочем, оно почти мгновенно снова приобрело раздраженное выражение. Она завозила ладонями по столу и чуть не сшибла солонку. Андрей видел, что мать была абсолютно трезва, запаха алкоголя от нее не чувствовалось, но руки ходили ходуном.

— Как все случилось? Папик где? Миха? Куда все делись? Почему ты одна?

— Слиняли куда-то оба.

— Как дом загорелся?

— Не знаю, я спала… ночью дело было. Бруня меня разбудила. Сорвалась с цепи, скулила, лаяла, в дверь скреблась.

— А ты, значит, так крепко спала? Веселый вечерок был?

— И ты туда же! — вспылила женщина. — Не пью я, не пью! В рот не брала! Устала за день! Работала!

— Ладно, мать, успокойся, сын приехал, помочь хочет, — вмешался Марк, незримо присутствующий в комнате все это время где-то слева и сзади, — рассказывай все по порядку.

— Не дала этому ироду на бутылку, вот он хату и подпалил… а потом умотал… Что тут еще рассказывать? Думал, гулять будет на мои денежки… Что рассказывать? — повторяла суетливо. — А не тут-то было! Я сказала, ни копейки не дам. Мне крышу чинить и забор новый… надо было…. Гад… если б не Бруня… я как выскочила… только документы и успела прихватить… — посыпала цветистыми матами.

— А деньги?

— Какие деньги? А-а-а… так пропали, наверное, сгорели. Я до серванта не добралась.

— Чего руки дрожат?

— Руки? А у тебя б не дрожали? Хату спалил гад! — разрыдалась.

Андрей сжал ее ладонь. Ему захотелось сделать что-то вежливое, располагающее, как-то успокоить мать. Ее слова оставили тяжелый осадок, почти поскрипывающий на зубах.

— Все, успокойся. Главное, сама жива осталась, с остальным разберемся. В полицию ходила?

— А что полиция? — Некоторое время она молчала. Утирала слезы, шумно вздыхала. Потом снова заговорила: — Сказали, радуйся, мол, что соседи не пострадали, а то было б тебе небо в клеточку. Спасибо Антоновне, что приютила.

— Ладно, не переживай, я все решу.

— Давайте хоть чайку попьем, чего ж я вас как чужих… — смягчилась она после обещания сына. Поставила чайник, сунула в кружки чайные пакетики.

Передвигалась мать по кухне, прихрамывая. Ходьба давалась ей с трудом.

— Что с ногой?

— Ушибла. Говорю ж, если б не Бруня… — в глазах отразилось простое беззлобное страдание.

Андрей сделал попытку ей помочь. Раскрасневшаяся от этого разговора и от усилий, она отказалась от его помощи, потом вгляделась в сына внимательно, как бы ища в его лице ответ на какой-то вопрос, грустно улыбнулась и сказала:

— Женился, что ли? Даже не сообщил.

— Женился, — кивнул он, посмотрел на свое кольцо и сел за стол.

— Девушка хоть… хорошая?

— Хорошая.

— Ну… хорошо тогда… — Протянула руку, собираясь взъерошить его волосы небрежным жестом, ровно как в детстве, но, спохватившись, одернула руку и лишь неловко погладила по плечу.

Бруня постукала хвостом по полу и устремила на Андрея пытливый взгляд.

— Иди сюда, — позвал он.

Овчарка, поощренная его голосом, аккуратно приблизилась к нему, припадая на все четыре лапы.

— Бруняшка, хорошая ты моя собачка, — положил руку ей на спину.

— Соскучилась по тебе. Корму бы ей купить.

— Я ее к себе заберу. Да, Бруня? У меня и будка имеется…

Чай Рысь не пил. Посидел еще немного, дожидаясь хозяйку дома.

Уходя, еще раз пообещал все решить и дал матери денег, чтоб нахлебницей у Антоновны не была и одежду какую-нибудь себе купила. Он не знал точно, куда делся отчим, мог только догадываться.

— Ну че, пошли… туманы над рекой, — вздохнул Марк.

— Где ж его искать теперь, козла этого?

— Думаешь, за кордон свалил? В родных пенатах он. И денежки при нем. Те, что пропить не успел.

— Думаешь? — посомневался Рысь.

— Андрюша, я тебя умоляю, — посмеялся Каверин, не утративший доведенную до инстинкта способность постоянно анализировать ситуацию. — Такие все при себе держат, не в банк же он бабло потащит, сам подумай. Он там, где его кореша. Там, где он похвастать может. В горло льет, рублем раскидывается.

— Значит, поедем к его корешам. Только Бруню домой отвезем. Не зря папка «Домик Хоббита» заказал, должен же в нем теперь кто-то жить.