Глава 27

Мне все здесь не нравится. Музыка, свет, люди, атмосфера. Такое ощущение, что каждый из присутствующих не просто присматривается друг к другу, но еще и пытается понять, кого получится обмануть. Я не знаю всех этих людей, не имею ни малейшего представления, кто они, но почему-то так чувствую. Они иностранцы, смеются, разговаривают о чем-то между собой. Я могу понять, но не прислушиваюсь. Предпочитаю просто отсиживаться, тем более, что Рустам большего и не требует. Сидит рядом, что-то смотрит в телефоне и не обращает на меня практически никакого внимания. – Не скучно вам? – спрашивает один из мужчин, присаживаясь ближе. Я не удостаиваю его ответом, лишь мотаю головой. Пусть сам решит, я не понимаю, что он говорит или отвечаю на его вопрос. По факту – все прекрасно понимаю, но отвечать просто не хочу. Аллах, видеть его не желаю даже. Никого из присутствующих. Особенно того, кто по-хозяйски меня обнимает, хоть и перебросился со мной всего парой фраз. С ним пытаются говорить присутствующие, но он всех обрывает. Что-то смотрит в телефоне, а затем и вовсе поднимается. Меня оставляет, но лишь на некоторое время, стоит ему сделать пару шагов к двери, как он, видимо, вспоминает о моем существовании и… оборачивается. Смотрит как-то… по-другому, чем пять минут назад. По-особенному. Я сжимаюсь вся под его взглядом, потому что не знаю, чего от него ожидать. Он меня уводит. Ведет по одной стороне куда-то дальше, толкает дверь, перед которой мы останавливаемся и пропускает меня внутрь. Это небольшая звукоизолированная комната. В центре большой стол, слева – огромный диван, а чуть дальше – шест. Я прекрасно понимаю, что это за помещение, но делаю вид, что мне все равно. Рустам ведет меня к дивану, усаживает, а сам подходит к столу. Что-то долго изучает на телефоне. Я никак не могу понять, что именно. И почему он периодически смотрит на меня так, будто там, на его экране, подтверждение моего предательства. – Как работа? – спрашивает, отставляя телефон экраном вниз. – Не сложная? – Не то, что я искала, – отвечаю честно. – Расскажи мне о себе, Дария, – неожиданно просит. – Как жила все это время, кем работала я знаю, но остальное в резюме не указано. – Обычно жила, – пожимаю плечами и стараюсь говорить максимально равнодушно, хотя на самом деле Рустам меня сбивает этим вопросом. Что значит, как жила? И почему спрашивает об этом сейчас? – Нечего рассказать? Об отношениях, здоровье, например. Как так получилось, что Амина осталась одна, без Романа, да еще и беременная ребенком? – Я уже говорила, что… – Да, – кивает. – Говорила. Но теперь выяснилось, что он жив, она не будет рассказывать о дочери? – Не будет. И я… пока не сказала ей. Рустам хмыкает, словно именно этого от меня и ждал. Я тушуюсь, потому что мне неприятно и больно. Чувство такое, будто я предаю подругу, потому что не предать ее не получится. Я все больше не хочу рассказывать Рустаму о сыне. Чем ближе его узнаю, тем больше хочу молчать. – Ты так и не сказала мне, какие у тебя отношения с мужем? – А должна? Рустам… – мотаю головой. – Не думаю, что о таком стоит рассказывать. Ты не моя подружка, ты мой бывший муж. – Я лишь хочу убедиться, что ты счастлива. – Счастлива, можешь не сомневаться. – А сын твой? Сын счастлив? Он говорит это таким тоном, от которого у меня внутри все сжимается. Я смотрю на него, пытаясь понять, это он так шутит или пытается угадать, но в какой-то момент понимаю, что он знает. Знает о ребенке. Что-то такое мелькает в его взгляде, мимолетно, практически незаметно. Рустам смотрит тяжело, неотрывно, ждет ответа, от которого, видимо, зависит будущее. Не его, разумеется, а мое. Мое и моего сына. Нашего сына. Я прокручиваю в голове варианты ответа. От «нет никакого сына» до «он не имеет к тебе никакого отношения», но в итоге и слова вставить не успеваю, как Рустам говорит с металлом в голосе: – Как ты посмела, Дария, скрыть моего сына? «Он не твой» тоже проглатываю. Чувствую, что не должна его сейчас злить, потому что он и так зол. Хотя нет, не зол, если присмотреться, то по сжатым в кулаки рукам, по вздутым на шее венам и стиснутым челюстям, можно понять, что он в ярости. Дикой, необузданной. Мне сейчас хочется встать и уйти. Попросить его перенести разговор на попозже и отпроситься, но я понимаю, что это пустая трата времени. Он не позволит. Не разрешит оставить все, как есть. Ему нужны ответы здесь и сейчас. О детстве, о беременности, о том, какой он сейчас. Моя галерея наполнена видео и фото с сыном. Я все еще продолжаю их делать. С момента рождения не могу прекратить запечатлять все, что связано с Матвеем. Но я не могу себя заставить не то, что достать телефон и показать снимки, но и говорить. Я просто сижу и испуганно смотрю на Рустама. На то, как он, запустив руки в карманы ждет ответа, как смотрит на меня так, будто готов придушить, как разочаровывается во мне еще больше. Я уже не предательница, я та, что посмела скрыть его родного сына. Воровка, бесчувственная тварь, кто угодно, но не испуганная девочка, которую муж взял в жены и не дал никаких гарантий. Просто взял, потому что попросили, просто переспал, потому что хотел, а потом… потом даже не разговаривал, видимо, потому что я все равно ничего бы не поняла. – Что ты хочешь услышать, Рустам? – откуда-то нахожу в себе силы говорить. – Слова раскаяния, вымаливание прощения, сожаление? Я… всего этого не испытываю. Я тебя боялась, когда убегала, а потом, когда узнала о ребенке, ты уже женился на другой. Тоже беременной. И ее, в отличие от меня, ты любил.