Глава 40

Дария Дом Рустама поначалу кажется мне чужим. Он слишком просторный, слишком тихий и будто вылизанный. Здесь нет разбросанных игрушек, нет запаха детского крема и влажных салфеток, которыми часто любит убираться Надия, вытирая все поверхности подряд от пыли. Здесь нет ее. И нет Амины, к которой я привыкла, как к родной сестре. Мы с Матвеем остаемся одни. В огромном сером доме, который, честно говоря, навевает на меня тоску. Даже многочисленная прислуга никак не помогает, мне кажется, что мы здесь словно в огромной клетке, закрытые на прочный замок. Я думала, что буду чувствовать себя неловко, ведь еще несколько дней назад я намывала здесь посуду и помогала на кухне, а сегодня выступаю полноправной хозяйкой. Та же Любовь Дмитриевна, которая еще недавно раздавала приказы, теперь смотрит на меня не как на подчиненную. Она учтиво улыбается, интересуется предпочтениями Матвея и, кажется, что действительно хочет угодить. Сын же… пока ничего не понимает, не спрашивает и даже не ищет Надию. Возможно, думает, что она скоро приедет вместе с ее мамой, тогда как такой информации нет даже у меня. Самое страшное, что я не знаю, когда он начнет задавать вопросы. Но знаю, что к этому моменту мне нужно быть готовой. И я не готова. Впервые в жизни мне хочется спрятаться. Чтобы хоть чем-то себя занять, брожу по дому, пока Рустама нет. Охрана остается незаметной тенью, за нами следят, охраняют, но не вторгаются. Я замечаю ребят на улице и внутри, хотя они вовсю стараются быть незаметными, но я… я словно жду опасности, хотя и понимаю, что Абдулов, скорее всего, своего добился. Ему нужна была Амина. И он ее забрал. Без моей помощи. Я все еще не понимаю, как он узнал, что я не стану ему помогать. Как понял, что Рустам все знает о сыне? За нами следили? Аллах, конечно, следили! Он знал о Надии, он знал о моем ребенке. Он знал обо всем! Я захожу в кухню, в гостиную, в комнаты. Смотрю на простор, в котором мы теперь живем. Здесь нет ничего нашего. Ни одной детали, которую я бы выбрала сама, хоть мы и привезли с собой вещи, но еще ничего не распаковывали за ненадобностью. Здесь все слишком дорогое, слишком мужское и даже холостяцкое. Мне становится интересно, как здесь жила Екатерина. Или она забрала с собой все, что привезла? А, может, и не привозила ничего. Не всем ведь нужно заполнить простор собой. Это я люблю украшать, вдыхать жизнь в, казалось бы, безжизненные вещи и предметы. К вечеру, когда Матвей засыпает в гостиной, я остаюсь сидеть рядом с ним. Перебираюсь в кресло, подбираю под себя ноги, и думаю обо всем сразу – о Надии, об Амине, о себе. О Рустаме. Он стал другим. В нем все еще осталась эта властность, требовательность, сила. Но вместе с ними появилась… мягкость. Я не знаю, как он это делает. Но рядом с ним теперь не так страшно. По крайней мере сейчас я больше не боюсь, что он отберет Матвея и выставит меня за борт. Я не боюсь, что останусь без сына. Если бы он хотел это сделать, он бы уже сделал, без раздумий. Я засыпаю прямо в кресле за тягостными мыслями о будущем. Не знаю, сколько проходит времени, но просыпаюсь от того, что кто-то накидывает на меня плед. – Замерзнешь, – слышу знакомый мужской голос. Я открываю глаза и замечаю Рустама, который наклоняется ко мне и неожиданно убирает прядь волос с моего лица. Он выглядит очень уставшим. С залегшими тенями под глазами, с напряжением во взгляде. Замечаю между бровей залегшую морщинку, которую так и хочется разгладить пальцами. Он держится, но на пределе. Мне не нужно спрашивать, чтобы узнать, как обстоят дела. Я вижу, что ничего нового, никакой информации, которой можно меня обрадовать, еще нет. – Ты вернулся, – шепчу я вместо вопросов. Неожиданно хочется его поддержать, показать ему, что я рядом, вместе с ним, что я буду здесь, несмотря ни на что, какой бы ни был исход событий. – Пока ничего, чем могу порадовать. Но мы сузили круг. Найдем. Рустам приземляется рядом с креслом на колени, гладит меня по щеке. И говорит так, будто виноват, что не нашел Амину сейчас, и я, чтобы выразить поддержку, поворачиваюсь на бок и долго-долго смотрю ему в глаза. До тех пор, пока просто смотреть оказывается недостаточно. Я знаю, что играю с огнем, но совсем не собираюсь останавливаться. Смотрю на него, облизываю губы, ловлю тяжелый взгляд на них и, набравшись смелости, спрашиваю: – Хочешь поцеловать? Надежда в глазах резко сменяется напряжением, а хриплый выдох неожиданно задевает мою щеку и распускает мурашки по всему телу. Я давлюсь предвкушением, которое почему-то появляется, когда Рустам так на меня смотрит. Появляется и не проходит. Мой рваный выдох в оглушающей тишине комнаты звучит как раскат грома. Рустам обхватывает меня за затылок, дергает на себя и смотрит, будто пытается прочитать ответ на невысказанный вопрос. Я веду пальчиками по волоскам, которыми покрыта его рука и одно это совсем невинное движение приводит к взрыву. По телу разливаются волны удовольствия, а сердце начинает барабанить, как сумасшедшее. Его лицо оказывается в сантиметре от моего за секунду до того, как Рустам впивается в мои губы глубоким поцелуем. Я охаю от неожиданности и отвечаю почти молниеносно. Распахиваю губы, впуская его в себя. Рустам пользуется моим приглашением, почти сразу проникая в мой рот языком. В комнате темно и единственным сдерживающим фактором от того, чтобы не сорвать друг с друга одежду остается Матвей, спящий на диване. И все же, он не останавливает. Мы жадно целуемся и лихорадочно трогаем друг друга. Я обвиваю Рустама за шею и он, поднимаясь, подхватывает на руки меня. Как пылинку поднимает и идет к лестнице. – Подожди, Матвей… мы не можем оставить его одного, – шепчу сбивчиво, с трудом разорвав поцелуй. – Блядь… Рустам возвращает меня на землю. Удерживает, потому что я покачиваюсь и не могу ровно стоять на ногах. – Ты устал, – говорю, пытаясь привести дыхание в норму. – Голоден? Один его взгляд, направленный в мою сторону, дает ответ на вопрос. Голоден, конечно, только есть он собирается, кажется, меня.