Глава 46

На кухне пахнет карамелизированным сахаром и чем-то еще, что очень сильно напоминает мне дом. Даже слезы на глаза наворачиваются, потому что после того, что произошло, я свою семью потеряла. Перестала для них существовать. Иногда мне даже интересно, разве маме не хочется знать, что со мной? Что я в порядке, что жива и здорова? Неужели ей совсем это неинтересно. Стоит зайти на кухню, как слышу звонкий смех Матвея. Он заливается хохотом и, сидя за столом, болтает ножками. Он воодушевленно что-то рассказывает. Машет руками, жестикулирует, корчит смешные рожицы. Любовь Дмитриевна улыбается. Как-то так расслабленно и спокойно, что я вдруг осознаю, что улыбку ее видела очень давно. Такую, чтобы искреннюю. – А потом я такой… – Матвей машет рукой и, изображая динозавра, рычит. – И все бегут! Даже папа! Я же теперь сильный, да, баба Люба? Матвей еще плохо разговаривает, но она прекрасно его понимает. Научилась уже за то время, что мы провели здесь. – Самый сильный, Матвейка, – кивает она, поправляя на нем салфетку и отряхивая сахарную пудру с его штанов. – Только, может, ты все-таки доешь сначала? А то крошек больше, чем блинчиков. Я стою в дверях, затаив дыхание. Даже прерывать их не хочется. Я и не подозревала, что Любовь Дмитриевна может быть такой. Не строгой, хмурой и недовольной, а именно такой. Искренней, заботливой, улыбающейся, почти что родной бабушкой, которой у сына нет. Ее взгляд меняется, лишь когда она замечает меня. На мгновение она хмурится, ее взгляд немного меркнет, а губы поджимаются. Но эти изменения происходят в ней лишь на несколько мгновений, прежде чем она мне кивает. Будто принимает, понимает и больше не винит. Не знаю, что именно скрыто в ее взгляде, но мне кажется, что прощение, хотя прощать меня, кроме как за то, что я скрыла от Рустама сына, не за что. Я подхожу ближе, присаживаюсь за стол. Матвей сразу тянется ко мне и с восторгом рассказывает про «самого большого блинозавра, который когда-либо жил на кухне», и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться вслух. – Он сегодня герой, – говорит Любовь Дмитриевна. – В сад собирается. Клубнику спасать от птиц. – Да! – кивает Матвей с серьезным видом. – Я буду ловить воробьев! – Только не руками, ладно? – улыбаюсь. Любовь Дмитриевна уходит за компотом, а я в этот момент чуть склоняюсь к сыну, целую его в лоб и шепчу: – Ты чудо. Знаешь это? Он кивает, как будто это самая очевидная вещь в мире, и снова принимается за блинчик. А я смотрю на него, на эти слегка растрепанные волосы, на сосредоточенность, с которой он смазывает вареньем краешек – и в груди что-то расплавляется. Что-то, что было сжато последние сутки. – Он тебе верит, – вдруг говорит за спиной Любовь Дмитриевна. – И любит. Так, как редко кто умеет. Не предавай его, Дарья. И его, и отца его. Я поднимаю голову. В ее глазах – не упрек, а боль. Мудрая, сдержанная, взрослая боль женщины, которая уже видела, как рушатся жизни. – Я не уйду, – говорю я в который раз, чтобы убедить ее. – Не уйду, честно. Она кивает. Больше ничего не говорит. Просто ставит передо мной чашку с чаем и накрывает блинчики полотенцем. Проходит несколько минут. Матвей уходит вместе с ней в сад. А я остаюсь одна в кухне. Прислоняюсь к спинке стула, смотрю в окно и впервые за долгое время чувствую: этот дом впервые стал моим. – Можешь ревновать, Дари, можешь делать, что хочешь, только, пожалуйста, оставайся со мной. Эти слова, сказанные не так давно, набатом звучат в голове. Как не пытаюсь – не могу выбросить. Оставайся со мной. Утром Рустам уехал и вернется только вечером, так что до этого времени я занимаю себя перепланировкой нашей спальни и детской. А вообще в планах переделать весь дом. Мне так хочется. Хочется, чтобы в этих огромных холодных стенах я чувствовала себя уютно. Чтобы в каждом уголке этого дома было что-то мое, что-то, что сделала я. Я хожу по дому босиком, в руках – блокнот и карандаш. Записываю идеи. Присматриваю, что можно изменить, куда поставить кресло, где добавить текстиля. Этот дом красивый, да. Строгий, роскошный, выверенный – но не теплый. В нем нет души. Пока не было нас, здесь было серо. Теперь мы здесь, и я хочу, чтобы Рустам почувствовал это. Заношу в блокнот: детская – мягкий свет, ковер с рисунками, полки на высоте для Матвея. Гостиная – теплый плед, фотографии, цветы. Спальня – шторы потемнее, и обязательно кресло у окна. На часах – половина пятого. Я успеваю переодеться, аккуратно убрать волосы, нанести на губы почти невидимый блеск. Не потому, что должна, а потому что хочу и потому что есть для кого. Я спускаюсь вниз – проверить, вернулся ли Матвей с Любовью Дмитриевной. Их нет. Наверное, еще в саду. Открываю входную дверь – и застываю на пороге. Потому что передо мной стоит мать и отец Рустама. Я на несколько мгновений теряюсь, потому что помню, как он говорил, что после женитьбы на Кате мать перестала с ним общаться. А теперь они здесь. – Здравствуйте, – говорю я первой и отхожу в сторону, чтобы пропустить их в дом. Рустам еще не приехал и от этого мне не по себе. – Здравствуй, Дария, – Наиля – мать Рустама, поднимается на крыльцо и подходит ко мне. Останавливается в метре, а потом обнимает со словами: – Я так рада, что ты вернулась.