Глава 16
Больничный коридор кажется бесконечным, как будто время замерло здесь навсегда — на этом выцветшем линолеуме, среди блеклых стен, под тусклым светом ламп, которые никогда не выключают. Я иду медленно, каждый шаг отдаётся в голове глухим эхом, будто я не на своих ногах, а на чужих, тяжёлых и ватных. Воздух здесь густой, пропитан запахом антисептика и надежды, которая давно скисла, как старое молоко.
Пальцы мёрзнут на бумажном стакане с кофе — он уже давно остыл, и я ощущаю этот холод сквозь тонкую стенку. Я не отпускаю его, потому что боюсь отпустить хоть что-то. В этой стерильной пустоте стакан — моя единственная якорь, единственное, что ещё напоминает о реальности.
За стеклянной перегородкой — моя сестра. Она кажется почти призраком на белоснежных простынях, прозрачная, как будто вся состоит из света и боли. Её тело опутано проводами, крошечными датчиками, которые отслеживают каждый удар сердца, каждое колебание дыхания. Новые импланты под ключицей чуть поблёскивают под кожей — подарок Ривзэйна, за который мне приходится платить слишком высокую цену. Я даже не уверена, что она бы захотела этого, но у меня не было другого выхода.
Я прижимаю ладонь к стеклу, надеюсь, что хоть тень моего тепла дойдёт до неё. Но стекло между нами — как граница между мирами: оно не пропускает ни тепла, ни страха, ни отчаянной любви, которая горит во мне, выжигая всё до тла.
— Она стабильна, — вдруг слышу за спиной голос врача. Он появляется так бесшумно, что я вздрагиваю, едва не пролив кофе.
Я не оборачиваюсь, не хочу видеть его лицо — усталое, с этими вечно сочувствующими глазами.
— Но нужен ещё один этап коррекции, — добавляет он.
— Когда? — мой голос звучит глухо, как через вату.
— Через неделю.
Я просто киваю, не могу выдавить больше ни слова. Смотрю на её грудь, которая поднимается и опускается ровно, механически — за неё дышит машина, за неё живёт аппарат.
— Майя… — врач запинается, будто ищет слова, но я не даю ему договорить.
— Я понимаю, — тихо перебиваю его. Я и правда всё понимаю. И это понимание медленно убивает меня.
Он уходит, оставляя меня одну с писком мониторов и собственными мыслями, которые роятся, как озлобленные осы. Мне кажется, что они разорвут меня, если я не выберусь отсюда прямо сейчас.
Я бегу прочь — бегу, будто можно убежать от страха и вины. На улице промозгло: воздух пахнет дождём и выхлопными газами, город кажется чужим, неприветливым.
Кафе через дорогу — моё убежище. Здесь всегда полутёмно и тихо, официантка уже узнаёт меня в лицо и кивает, не спрашивая заказ. Я сажусь у окна, смотрю на мокрый асфальт, на редких прохожих, зябко кутающихся в шарфы. Стакан с кофе в руках — снова холодный, снова ненужный. Я держу его только чтобы не разлететься на куски.
Вдруг рядом появляется тень.
— Место свободно? — слышу я знакомый голос.
Я вздрагиваю и только сейчас узнаю Джареда. Он выглядит растерянно, чуть виновато, держит в руках два шоколадных кекса, словно это магический оберег от всех бед.
— Я…
— Не отказывайся, — мягко перебивает он, ставя кекс передо мной. — Ты выглядишь так, будто не ела неделю.
Я механически отламываю кусочек — сладость почти не ощущается, будто вкусовые рецепторы отключились вместе с эмоциями.
— Как она? — Джаред садится напротив, его голос тихий, будто он боится меня спугнуть.
— Жива, — мой голос срывается, я с трудом сдерживаю слёзы. — Пока.
Он берёт мою руку — тепло его пальцев такое настоящее, что хочется сжаться в комок и зарыдать. Но я не могу позволить себе слабость.
Майя… Что он сделал с тобой? — Джаред смотрит прямо мне в глаза, ищет правду.
Я резко одёргиваю ладонь, будто обожглась.
— Ничего.
— Враньё, — он хмурится, в его глазах тревога. — Ты вся…
— Вся что? — бурлю я, злость и страх смешиваются внутри. — Вся в синяках? Вся напуганная? Или, может, вся возбуждённая?
Глаза Джареда расширяются от ужаса, он почти отодвигает стул.
— О боже…
Мне становится невыносимо. Я вскакиваю, стул с грохотом падает на пол.
— Ты ничего не понимаешь!
Я выхожу на улицу, в холодную промозглую ночь. Улицы размываются в слезах, фонари расплываются в мутных бликах. Я иду наугад, прочь от больницы, от Джареда, от самой себя. Хочется исчезнуть, стать тенью, раствориться в темноте.
Телефон вибрирует в кармане.
Ривзэйн: 20:00. Не опаздывай.
Я останавливаюсь, дыхание сбивается, под ложечкой всё сжимается в тугой клубок. Между ног предательски пульсирует — ненавижу себя за это. Но пальцы уже тянутся к экрану.
Я: Хорошо.
Дождь начинает барабанить по асфальту, капли смешиваются со слезами на щеках. Я поднимаю голову к небу, в лицо бьёт мокрый ветер.
Я ненавижу его.
Но ещё больше — себя.
Потому что даже сейчас, когда всё внутри выворачивается от боли и стыда, я знаю: вечером я всё равно приду.
И буду ждать его прикосновений, даже если это уничтожает меня изнутри.
* * *
Дождь усиливается к вечеру, превращаясь в сплошную стену воды. Я стою перед зеркалом в своей квартире, разглядывая следы от наручников на запястьях. Фиолетовые отпечатки пальцев Ривзэйна на бедрах.
— Всё в порядке, — вру я сама себе в отражении, натягивая чёрную юбку, которую он выбрал для меня. Короткую. Без белья.
Искин вибрирует
Ривзэйн: Ты уже опаздываешь.
Я сжимаю аппарат так сильно, что экран трещит.
Я: Иду.
Лифт в АРИДС поднимается слишком медленно. Я прикусываю губу до крови, пытаясь заглушить дрожь в коленях. В отражении матовых дверей вижу своё лицо — размытое, бледное, с тёмными кругами под глазами.
Зачем я это делаю?
Потому что сестре нужна операция.
Потому что у меня нет выбора.
Потому что…
Лифт останавливается.