Глава 10

Соня

Я стояла перед входом в палату и не знала, где взять в себе силы и открыть эту злополучную дверь. Словно, открыв её, я попаду в настоящую преисподнюю. Моё сердце бешено билось, словно я пробежала десять тысяч километров, не меньше, а руки мелко дрожали.

Я пыталась успокоиться и взять себя в руки, но получалось плохо.

С губ сорвался шумный выдох. А руки сжала в кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней, чтобы прийти в себя.

Вчера весь день мы с Полей провели на свежем воздухе. Погода была замечательной, что не могло нас с дочкой не радовать. Поход в зоопарк, катание на каруселях, поедание сладкой ваты. А вишенкой на торте стало детское кафе, где мы заказали вредную еду и уплетали её за обе щёки.

А вечером обнявшись смотрели мультики, после которых я уложила дочку в кроватку, которая, так и не досмотрев, уснула на моих коленях. Малышка сопела, подложив одну крохотную ладошку под щёку, сладко спала.

Я ещё какое-то время смотрела на неё, заправив светлую прядь за ушко, а потом, поцеловав в макушку дочку, ушла на кухню. Долгое время потом не могла уснуть.

Меня терзали мысли, которые не могла выкинуть с тех пор, как произошёл разговор с друзьями. А если быть точнее, то намного раньше — с той самой минуты, когда узнала, что в стенах клиники находится мама Егора. И когда позавчера ночью мы с ним столкнулись.

Я металась из стороны в сторону, не зная, как быть и что делать. Но мне отчаянно хотелось помочь этой женщине несмотря на то, что она причина нашего разрыва с Егором. Причина того, что Полина растёт без отца. Но я не желала Виктории Викторовне зла и не хотела, чтобы с ней что-либо случилось.

Знала, что будет плохо Егору. А я не хотела, чтобы ему было больно. Да и к тому же она какая-никакая, но бабушка моей дочки. И я не могу так просто это оставить. Я должна хоть как-то помочь.

Сначала я, конечно, поинтересовалась у Глеба Семёновича, как состояние пациентки Свободиной и можно ли её навестить. Он заверил меня, что она в сознании, состояние стабильное, операция действительно прошла успешно, но теперь всё зависело от неё самой. Впрочем, то же самое он говорил мне и до операции.

Сделав глубокий вдох, я решительно взялась за ручку двери, опустила её вниз и вошла в палату.

На больничной кровати лежала женщина. Её взгляд был устремлён в окно, где сегодня светило ясное солнце, и на ясном голубом небе не было ни одной тёмной тучки.

Мой взгляд прошёлся по лицу женщины, отметив, что она почти за эти пять лет не изменилась. Если только прибавилось морщинок и бледности, и вид был измученный от болезни. Сердце кольнула жалость, внутри поселилась тревога за мать Егора. Я должна с ней поговорить. Вразумить её, чтобы она начала бороться за свою жизнь.

У неё есть для кого жить. Муж, Егор, другие дети, наверняка внуки. Да и Полина тоже. Она её бабушка, хоть и не знает о ней. И я не могу не попытаться с женщиной поговорить.

Сделав глубокий вдох, приоткрыла сухие губы:

— Виктория Викторовна, здравствуйте! — мой голос дрожит, выдавая моё волнение.

Женщина вздрогнула и повернула ко мне голову, встречаясь со мной своим потухшим взглядом. Вмиг её глаза расширились от шока. Нет сомнений — узнала. Хоть и прошло не так мало времени.

— Соня, — дрожащим голосом прошептала мама Егора.

— Да, — кивнула. — Это я. Здравствуйте! — я мягко улыбнулась Виктории Викторовне. — Как вы себя чувствуете? У вас ничего не болит?

Сделала шаг в сторону кровати, а потом и ещё, чтобы быть к ней ближе.

— Сонечка, — прохрипела она, и из её глаз хлынули слёзы, отчего я на долю мгновения опешила, не ожидая от мамы Егора такой реакции на меня.

Нет, я, конечно, всякое ожидала и прокручивала у себя в голове, как пройдёт эта встреча и разговор, но уж точно не так. Не таким образом.

Я взяла себя в руки и в считаные секунды оказалась возле женщины. Присела на край больничной кровати и взяла её руку в свою, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем, желая успокоить.

— Тише. Успокойтесь. Всё хорошо. Вам нервничать нельзя, — слегка покачала головой. — Вам только недавно сделали операцию, и всякие волнения противопоказаны. Вы же знаете об этом? — она кивнула, не отрывая от меня своего внимательного пристального взгляда.

— Вот и хорошо. Как вы себя чувствуете? — Я говорила спокойно, медленно, даже ласково, как разговариваю со своей маленькой крохой, которую люблю больше жизни.

— Я в порядке. Спасибо, Сонечка. А ты как здесь оказалась? Откуда ты узнала, что я здесь и что у меня была операция?

С такого близкого расстояния мне ещё отчётливее стали видны морщинки на бледном лице женщины и тёмные круги под глазами. Но больше всего меня поразил взгляд: потухший, уставший, будто она потеряла всякую надежду и растратила все силы, а теперь устала бороться с болезнью и просто ждёт, когда придёт долгожданный покой.

От этого моё сердце сжалось, и в груди защемило.

— Я здесь работаю старшей операционной медсестрой. И присутствовала на операции. Точнее ассистировала. А до этого читала вашу карточку и сразу узнала вас по фамилии.

— Соня, — из её глаз вновь потекли слёзы. — Спасибо. Я ведь… Я не заслуживаю такого ко мне отношения. От тебя.

— Что вы? Успокойтесь, Виктория Викторовна. Что вы такое говорите? Вам нельзя волноваться. Тем более вы такие глупости говорите, — я продолжала улыбаться ей и поглаживать её ладони в успокаивающем жесте.

Мама Егора подалась чуть вперёд и сжала своей рукой мои пальцы.

— Я знаю, что говорю. Я виновата, Соня. Ты прости меня. Прости.

— Успокойтесь. Я к вам не за этим пришла. А для того, чтобы поговорить о вашем состоянии и о том, что у вас есть все шансы выздороветь. Совсем. Но вы как будто этого не желаете. Так нельзя, Виктория Викторовна.

— Я заслужила эту болезнь. Нет прощения тому, что я сделала. С вами. С тобой и Егором.

— Подумайте о своём муже. О Егоре. Ему будет плохо.

— Ему все эти годы было плохо. Он несчастлив, Соня.

От слов Виктории Викторовны внутри всё оборвалось. И стало так больно. Просто невыносимо. Я попыталась сделать вдох, но не смогла. А в голове крутятся слова женщины о том, что её сын несчастлив и страдал всё это время.

Но не понимаю — как? Как такое может быть? Она же говорила другое. Тогда, пять лет назад. Да и совсем недавно, месяц назад, когда я столкнулась с Олесей, женой друга Егора, она сказала, что он счастлив.

Тогда почему его мать говорит об обратном? Я ничего не могу понять. А дышать в это время становится невыносимо трудно.

Пытаюсь сделать глубокий вдох и закрываю глаза.

Нет. Нет. Нет. Такое просто не может быть. Виктория Викторовна, наверное, что-то путает, потому что это может быть правдой. Да, ему сейчас тяжело, но только лишь из-за родной мамы, которая больна. Но не из-за меня. Нет.

— Виктория Викторовна, — всё же выдавливаю из себя, хоть это и очень трудно — голос обрывается. — Он счастлив. Да, сейчас ему трудно, но это лишь из-за вашего состояния, он волнуется, переживает за вас. Поэтому вы должны быть сильной и сделать всё, чтобы выжить. Вы нужны своей семье.

Женщина качает головой.

— Он несчастлив. И в этом моя вина. Он лишь делает вид.

Её слова бьют меня — не жалеют. В самое сердце. От них становится невыносимо дышать. Находиться здесь. Но я беру себя в руки и всё же, преодолевая жжение в лёгких, произношу сухими губами:

— Вы должны жить. Как бы там ни было — вы должны жить! — последние слова произношу с нажимом, чтобы наконец достучаться до неё, и чтобы она поняла, как сильно она нужна своим родным.

У меня есть секрет, который наверняка поможет искупить её вину и заставит Викторию Викторовну жить, но я не могу это сказать. По крайней мере не сейчас. Потому что на её душу ляжет ещё больший камень. И тогда она не сможет бороться. А я не этого хочу. Да и не хочу, чтобы обо всём этом узнал Егор.

Пусть я эгоистка и так несправедливо поступаю с ним. Но по-другому я просто не могу. Я просто хочу, чтобы всё это забылось как страшный сон. Пусть каждый живёт своею жизнью и будет счастлив.

— А сейчас извините, но мне нужно идти. У меня работа. Подумайте о том, — сжимаю её шершавую руку чуть крепче, чтобы мама Егора меня послушала, — что я сказала. И выздоравливайте!

Последний раз посмотрев в глаза женщине и мягко ей улыбнувшись, я встаю и не оглядываясь направляюсь к двери палаты. Когда моя рука уже ложится на ручку двери, происходит одновременно несколько событий: в спину слышу короткое “спасибо”, и вместе с тем ручка двери опускается вниз, и дверь распахивается, являя моему взору мужчину, которого бы я не хотела сейчас видеть.

Егор.

Я поднимаю взгляд — и тут же тону в синих омутах его глаз. Он смотрит на меня пристально и молча, а я не могу ни вздохнуть, ни пошевелиться. Сердце гулко бьётся в груди, и я боюсь, что сейчас этот стук слышно везде: в палате, во всей клинике, во всём городе…

Егор смотрит пронзительно, изучает моё лицо, потом касается взглядом каждого участка моего тела… И вновь возвращается к моему лицу. А у меня от каждого такого прикосновения кожа начинает покалывать и гореть. Как раньше, стоило ему только посмотреть на меня…

Дышать становится всё тяжелее. Прикусываю нижнюю губу. И взгляд бывшего мужчины опускается на губы. И меня простреливает как будто молнией. Я отшатываюсь назад. Ладонь соскальзывает с дверной ручки, и это будто возвращает меня в чувство. Я спешно, не сказав ни слова, выскакиваю из палаты как ошпаренная.

Но делаю это недостаточно аккуратно — краем руки всё равно задеваю Егора. Кожа в месте прикосновения полыхает. Горит. И сердце уходит в пятки, сжимается и в следующую секунду барабанит с сумасшедшей скоростью. Так сильно, что я начинаю задыхаться.

Бегу, не разбирая дороги. Только бы подальше от него. От себя. Забыть. Стереть из памяти и больше не вспоминать. Не видеть.

Останавливаюсь только тогда, когда открываю дверь своего кабинета и захожу в него, опускаюсь на стул. И часто, глубоко дышу, прикрыв глаза. Голова опущена вниз, локти упираются в колени. Пальцами рук зарываюсь в волосы, слегка сжимаю их.

Чёрт!

Как же так? Почему?

Но ответов на свои вопросы я не нахожу.

Весь оставшийся день кручусь как белка в колесе, пытаясь отгородится от мыслей и от воспоминаний, которые так и норовят проникнуть в голову. Но я каждый раз одёргиваю себя, стараясь не поддаваться своим эмоциям и чувствам. Иногда они с людьми играют злую шутку.

Работы сегодня много, поэтому пообедать даже не успеваю. Но мне, в принципе, не впервой. Да и, бросив взгляд на часы, понимаю, что до окончания рабочего дня осталось не так много времени. А значит, смысла нет уже идти на обед. Заберу Полю из сада, и уже вместе пообедаем. Блинчиков испеку — дочка вчера просила. Вот я и наобещала ей сегодня.

При мыслях о моей маленькой крохе внутри чувствую разливающееся тепло. И стало так светло и ярко, будто на солнышке грелась. Я очень сильно люблю свою Бусинку и готова ради неё на всё. Лишь бы ей было хорошо, лишь бы Полина была счастлива.

На днях малышка сказала, что хочет пойти в кружок рисования. И я пообещала её туда отвести. Я готова сделать для неё всё, лишь бы она всегда так же улыбалась и светилась счастьем.

Впервые за этот суматошный день я ощутила успокоение. Уже думая о том, как поведу дочку в кружок рисования, я направлялась по коридору в кабинет Глеба Семёновича — нужно было отдать ему кое-какие документы. Как вдруг сразу за поворотом я, погружённая в свои мысли, врезалась в человека.

Мгновение — и сильные пальцы рук сомкнулись на моих предплечьях. Сжались. Кожу в этих местах обожгло. Вздрогнула, ощущая знакомое прикосновение. Не поднимая взгляда вверх, сделала глубокий вдох, да так и застыла. В нос ударил знакомый запах.

Мне не нужно было поднимать голову вверх, чтобы узнать кто стоит в непозволительной близости от мне. Слишком близко. Прикасается к моей обнажённой коже предплечий.

И в тишине прозвучал тихий мужской низкий с хрипловатыми нотками голос:

— Нам надо поговорить.