Глава 17

Соня

Меня обуял такой шок и неверие, что ни пошевелиться, ни издать хотя бы звук не могу. Я будто фарфоровая статуэтка, что лишена возможности сделать какое-либо движение и неспособна говорить. Во мне даже воздух вдруг катастрофически заканчивается, не могу сделать вдох-выдох.

Я ничего не понимаю. Совершенно. Нахожусь в какой-то прострации.

Но всё же делаю короткий рваный вдох и прищуриваюсь, чтобы в следующую секунду чётко и ясно понять — это действительно отец Егора. Они — отец и сын — очень похожи между собой.

Передо мной будто копия Егора, но в будущем: лицо более взрослое, с отпечатком прожитых лет, на висках — седина.

Они похожи, как две капли воды, только взгляд мужчины какой-то потухший, будто он давно перестал различать яркие краски жизни.

Понимаю, что мне нужно что-то сказать, потому что человек напротив ждёт этого от меня. Но я не могу. Я так шокирована, что не получается.

— Соня, — окликает меня Свободин-старший. — С вами всё в порядке?

— Да. Но скажите… О чём? — всё же произношу своими онемевшими губами. — О чём нам с вами разговаривать? Я не понимаю. Как я вам уже ранее говорила, я не врач, а лишь старшая операционная сестра. И всё. Я не понимаю, что вы хотите от меня услышать?

И я действительно не понимаю, о чём? Зачем? Почему?

— Я хотел бы поговорить с вами о своей жене, — делает паузу, а потом продолжает, всё время не отводя от меня своего взгляда. — И не только. Мы можем где-нибудь уединиться и поговорить, где нас никто не потревожит?

Я выдыхаю. Вот только получается как-то уж сильно нервно. И в эту секунду начинаю жалеть о том, что вернулась в Россию. В этот проклятый город, из которого бежала, как от огня. Словно он может больно меня ужалить. Да так сильно, что не смогу встать. Впрочем, так оно и случилось.

Лишь когда узнала о том, что под сердцем ношу маленькую, крохотную жизнь, подобно птице Феникс я возродилась из пепла.

И вот сейчас я будто иду ко дну, без шанса выплыть на поверхность воды. Не понимаю, чем я так согрешила в прошлой жизни? Знать бы ответ на этот вопрос. Возможно, тогда я бы смогла всё исправить. Хотя, наверное, заслужила.

— Соня, пожалуйста, — в его взгляде, направленном на меня, увидела мольбу.

— Хорошо, — после минутной заминки отвечаю, обдумав всё. — Только я могу уделить вам не больше получаса. Я всё же на работе. А сейчас у меня как раз обеденный перерыв. Мы можем расположиться в кафе напротив. Там пообедать и поговорить. Только переоденусь.

— Хорошо. Спасибо большое, Соня, — Свободин-старший кивает в знак благодарности, а я, ничего не сказав, просто разворачиваюсь и направляюсь в сторону своего кабинета.

Через десять минут мы сидели в уютном кафе напротив клиники, где я иногда обедаю. Здесь тихо, спокойно и никто нам не сможет помешать. На ресепшене Виту я предупредила. Она сказала, что если что — наберёт мне.

— Я вас слушаю, Виктор Петрович. О чём вы хотели со мной поговорить? И я, если честно, до сих пор не могу понять, о чём нам с вами разговаривать.

Мужчина молчал минут пять. Видно, собирался с силами. А может, не знал, с чего начать. А потом всё же заговорил.

— Вы же знаете, что моя жена сильно больна. У неё опухоль мозга.

— Да. Я прекрасно об этом осведомлена. Я присутствовала на операции в качестве ассистента, а потом к ней заходила, чтобы узнать, как Виктория Викторовна поживает.

— Да. Она говорила. И спасибо вам за это. Жена много говорит о вас. Вы хорошо на неё влияете. И я хотел вас попросить заходить к ней. Когда вы на работе. Хотя бы полчаса в день уделить ей. Я не знаю, почему, но вы ей нужны. Будто как-то связаны с ней. Вы ей нужны. Вы будто жизнь в неё вдыхаете.

М-м-м, что?!

Если ранее я была ошеломлена, то сейчас даже не знаю, как назвать своё состояние. У меня шок в десятой стадии.

Я многое предполагала, но не это уж точно. Всё что угодно: от благодарности до скандалов и угроз, чтобы вообще не приближалась к их семье. Но совершенно не этого.

Какого чёрта? Почему я должна думать о человеке, который разрушил мою жизнь? По вине которой теперь Поля без одного родителя. Росла без папы. Почему тогда никто не думал, каково будет мне? Что чувствую я, чёрт побери?

Почему я должна всех спасать? Почему? Я что, похожа на мать Терезу — всепрощающую и всем помогающую? Я уверена, что Виктория Викторовна даже ничего никому не рассказала, что именно она повинна в том, что случилось пять лет назад.

Зачем я вообще вернулась в этот город?

— Виктор Петрович…

Начинаю говорить. Нервно тру лоб пальцами, чтобы собраться с мыслями. Пытаюсь правильно подобрать слова, но меня перебивают.

— Соня, пожалуйста. Вы наша последняя надежда. Очень больно видеть родного человека потухшей, умирающей. Она будто жить не хочет. А у вас получается пробудить в ней жизнь. Но всё же мне хочется знать, что было в прошлом между вами? Ведь что-то было. Я в этом уверен.

— Спросите это у вашей жены, — а через секунду добавила: — Хорошо, я буду заходить к ней. В обеденный перерыв, минут на двадцать.

— Спасибо, Соня. Я очень благодарен вам за вашу помощь. Спасибо.

Мужчина благодарил меня и благодарил. Я же молчала. И не потому, что принесли обед и следовало поесть и идти работать. А просто потому, что не хотела разговаривать с этим человеком.

Может, это неправильно — отказываться, когда ты нужна больному человеку. Но вот только я устала быть матерью Терезой и всех спасать. Кто б меня спас?

С того дня я почти каждый день заходила к Виктории Викторовне в обеденный перерыв. Женщина была очень рада меня видеть. Расспрашивала меня обо всём, улыбалась и просила больше рассказать о себе.

В это же время, как будто специально, приходил Егор. По его лицу я сразу поняла, стоило только его увидеть в первый раз, что он не удивлен застать меня здесь. Значит, Свободин-старший всё ему рассказал.

Я старалась относиться к нему нейтрально. Будто он всего лишь сын нашей пациентки. И ничего более. Забыть о том, что у нас с ним есть общее прошлое. И у меня получилось. Правда, конечно, не сразу, но всё же получилось. Первое время во всём теле было напряжение.

После я научилась просто не обращать на него внимание, если он находился в палате своей матери.

И вот сегодня после обеда я сидела на стуле возле кровати Виктории Викторовны, рассказывая о своём детстве. Как вдруг сзади себя услышала тихий, но отчётливый скрип двери. Я сразу почувствовала, что это он.

— Всем привет, — раздался за спиной хорошо знакомый мужской голос с низкими хрипловатыми нотками. Я так и знала — Егор.

Не обернувшись, я обронила лишь небрежное:

— Здравствуйте! — и дальше продолжила свой рассказ, расслабленно сидя на стуле. — В детстве я очень любила лечить не только взрослых, но и собак и кошек. Меня мама в детстве ругала, что я всех бездомных животных домой тащу и лечу. А папа всегда гордился. Ну и, конечно, себя позволял лечить. Я очень родителей люблю.

— А где они сейчас?

— За границей, Виктория Викторовна. У папы там свой бизнес. Ну, и мама с ним. Куда он без неё? Если б не она, то папа бы целыми сутками пропадал на работе. В этом я вся в него. Люблю то, чем занимаюсь. Но сейчас всё по-другому.

— Например?

Мама Егора чуть подаётся вперёд, желая узнать подробности. И в палате наступает тишина, будто каждый из тех, кто находится в помещении, прислушивается к моему рассказу о своей жизни.

— У меня другие приоритеты.

Говорить о Полине, когда в палате находится её отец, я не хочу. Да и в принципе не хочу говорить о ней никому. Не хочу, чтобы её касалось всё это. Она совсем ещё маленькая. Кроха. Хоть и довольно умненькая девочка. Но она ещё ребёнок. И впутывать её во всё это я не хочу.

— Я жила с родителями пять лет. Совсем недавно сюда переехала. Вернулась обратно на родину, так сказать. Мне предложили хорошую работу, я и согласилась.

— Я рада, что ты вернулась, — мягкая улыбка касается губ Виктории Викторовны.

Я же отвечаю ей улыбкой на улыбку. Потому что я уже не особо и рада, что вернулась. За границей было намного спокойней. Морально. Не было того удушающего узла, что чувствую здесь.

Ещё какое-то время я сижу с женщиной, а потом, вежливо попрощавшись, ухожу. На Егора не смотрю. Но и он никакого внимания на меня не обращает, что меня вполне устраивает. Всё, что было у нас когда-то, осталось в прошлом.

По дороге в кабинет меня ловит Вита и говорит, что Глеб Семёнович просил к нему зайти. Я киваю, поблагодарив, и иду к начальнику. Тот, как всегда, у себя. Вновь разбирает какие-то бумажки. Что, в принципе, неудивительно, он же начальник, владелец клиники, и у него помимо больных и операций есть ещё дела со счетами и всем остальным.

— Соня, мне очень нужна твоя помощь, — говорит Глеб Семёнович, стоит мне только зайти.

— Что-то случилось? — сразу же напрягаюсь, услышав его слова.

— Завтра предстоит очень сложная операция. Она будет идти как минимум часов девять. И мне нужно, чтобы ты присутствовала на ней. Ассистировала. Я понимаю, что у тебя ребёнок, но операция довольно-таки тяжелая, сложная, и я могу доверять только тебе. Может, тебе есть с кем оставить Полину? Если нет, то найди няню. Я заплачу.

— Нет-нет, что вы, Глеб Семёнович. Мне есть с кем оставить Полину. Хорошо. Если кроме меня некому, то я согласна.

— Вот и отлично. Спасибо большое. Но если тебе нужна будет няня, то ты скажи. Постараемся что-то найти.

— Нет, спасибо. Всё хорошо.

Чуть позже я звоню и договариваюсь с Мариной, что Полиночку она заберёт к себе на ночь, а утром отведёт в садик. Она не против, и просит всегда обращаться к ней. Я же благодарю и обещаю вкусный торт к чаю вместе со своим визитом к ней. Спокойно выдыхаю и иду работать.

В пять часов выхожу из клиники, направляясь прямиком в садик за своей малышкой. Но стоит мне только сделать пару шагов, как возле меня останавливается спортивная дорогая машина. Стекло плавно опускается, и я вижу владельца автомобиля.

— Привет. Садись, подвезу.

— Нет, спасибо. Я сама дойду. Мне здесь недалеко.

— Садись в машину, Соня, — говорит он мягко, но я всё же улавливаю в голосе знакомую настойчивость, и от этого хочется закатить глаза.

— Егор, я прекрасно смогу сама дойти.

— Соня! — не терпящим возражения тоном, и я понимаю, что он не оставит меня в покое. Решаю, что сейчас мне проще подчиниться и сесть.

Забравшись в машину, пристёгиваюсь и отворачиваюсь к окну. Хотел подвезти — пусть везёт. Разговаривать с ним не хочу. Быстрее бы доехать до места, выйти и исчезнуть куда подальше от него.

— Через три квартала направо и во двор.

— Хорошо.

Всю дорогу мы молчали. Никто из нас не нарушал звенящую тишину. Просто не хотелось. Я смотрела в окно, а Егор следил за дорогой. В памяти тоскливо заворочались воспоминания о том, как он меня катал на своей машине. Той. Другой. Как учил управлять самой. И как в этой машине мы занимались страстным сексом. Как он кусал и целовал меня в ключицу, оставляя на ней свои отметины. Как мы любили друг друга.

Хоть машина была другая и прошло пять долгих лет, а кажется, будто это было вчера.

Вот и сейчас — я еду рядом с ним, сижу рядом с ним, я ощущаю его запах, чувствую тепло его руки, когда он тянется к коробке передач. Неожиданно моя память, так долго и тщательно сдерживаемая, выскочила передо мной будто чёртик из табакерки, и принялась безжалостно восстанавливать картинки из прошлого. Волна за волной меня захлёстывали воспоминания, пробуждая к жизни былые чувства. Во мне снова поднялась буря, смешанная из любви, обиды и слёз, затапливая меня с головой.

Было чертовски трудно сидеть и оставаться спокойной, когда изнутри меня раздирали живые эмоции: они снова болели, выли и стонали наперебой. И я поняла, что не выдержу, что сейчас сломаюсь и прокричу ему в лицо всё, о чём молчала долгие пять лет.

— Чёрт! — выругавшись, с силой прикусила нижнюю губу. — Останови здесь!

— Соня.

— Егор, останови! — твёрдо произнесла, не повышая голос.

Стоило только Егору остановить машину, как я, отстегнув ремень безопасности, спешно покинула салон авто.

— Спасибо, что подвёз, — это последнее, что сказала.

Оставалось только пройти во двор, и я буду на месте. Лучше пройдусь, освежусь, проветривая мысли.

Забрала Полину, и мы решили с ней немного погулять, а придя домой, сготовили покушать и легли спать.

Утро было тяжелым, отчего сразу подумала, что и весь день будет таким же. Операция была назначена на три часа дня. Приготовив и продезинфицировав все инструменты, занялась привычными делами.

Я старалась не думать о Егоре, не терзаться воспоминаниями, не ворошить вчерашние эмоции. Будто ничего не было, а если и было — то во сне.

Операция была действительно сложная: пересадка части печени пациенту от донора. Поэтому пришлось всё своё внимание сосредоточить только на этом. Быть внимательной, выполняя всё, что скажут.

Я спокойна, сосредоточена. Движения мои до автоматизма отточены — я проходила это уже миллион раз. Наша работа в операционной слаженная и чёткая. Стоит только подумать Глебу Семёновичу о том, что я должна сделать, я тут же выполняю это. Словно подсознательно чувствую, что нужно. Отчего получаю от мужчины одобрительную улыбку.

Все свои эмоции и всё, что происходит в моей жизни, я оставляю за дверями операционного блока. Важен лишь долг. Только пациент.

По виску тонкой каплей стекает пот, а с губ срывается судорожный вздох. Волосы у корней мокрые. Сколько прошло времени, как мы зашли, не знаю. Время будто потеряло свой счёт.

— Соня, шьём, — отдаёт короткое распоряжение Глеб.

— Да, — киваю. Я и ранее это делала.

Из операционного блока выхожу, как выжатый лимон. Одним вялым движением руки снимаю с головы шапочку и прислоняюсь спиной к стене, запрокинув голову наверх. Это была самая сложная операция из последних. Взгляд падает на настенные часы в холле, которые показывают двенадцатый час ночи.

Нужно в душ и домой. Сил почти не осталось.

— Ты молодец, Соня, — мимо меня проходит травматолог, молодой, но уже довольно способный мужчина.

— Спасибо.

— Ты действительно молодец, Сонь. Спасибо, что не отказала.

Глебу Семёновичу я только лишь киваю, потому как сказать хоть слово просто не могу — сил нет.

До дома добираюсь на такси через час. Открыв дверь ключом и бросив сумку на комод в коридоре, сбросила с ног обувь, шагнула внутрь квартиры. Нужно переодеться и ложиться спать.

Так я и сделала. А стоило только переодеться в ночную рубашку, как тишину комнаты разрезал дверной звонок, от которого я вздрогнула. Кто там может быть в это позднее время? Марине позвонила ещё в такси. Подруга сказала, что у них всё хорошо. Тогда кто это может быть? В любом случае пока не открою, не узнаю, кто там.

Я уже подходила к двери, как звонок ожил вновь, подгоняя меня нетерпеливой трелью. Не смотря в дверной глазок, прокрутила замок и распахнула дверь. И это как раз-таки и стало моей ошибкой.

Передо мной стоял Свободин Егор. Его лицо было серьёзным. Даже слишком.

— Егор? — удивилась, не понимая, откуда он узнал, где я живу. — Что ты здесь делаешь?

— Нам надо серьёзно поговорить, — вновь тем самым голосом, который не терпит возражений.

— Нам не о чем разговаривать. Уходи.

— Есть о чём, — и сделал шаг вперёд, я же отступила.

Ещё шаг. А сердце уходит в пятки.

Свободин обхватывает двумя ладонями меня за шею и тянет вверх, приближая к своему лицу.

— Егор… — я задыхаюсь.

— Я просил тебя доверять мне. Всегда. Я любил тебя, — его слова режут без ножа. — А ты просто всё разрушила.

— Егор, я… — голос срывается, а меня всю колотит. — Мне было больно.

Качает головой, не отрываясь смотрит на меня своими глубокими синими глазами. Такими же, как и у нашей маленькой дочери, о которой он не знает.

— Мне тоже было больно, Соня.