Глава 19

Егор

Она смотрит на меня, потом берёт себя в руки и произносит:

— Она… Таня твоя, — её лицо при упоминании той, что разрушила наши отношения, кривится, но потом Соня произносит более спокойно: — Она сказала, что беременна… Что ждёт от тебя ребёнка.

И после слов бывшей возлюбленной мне реально хочется прибить Красильникову. Потому что она влезла туда, куда её не просили, вместе с моей дорогой мамой. Но об этом потом. Я хочу знать, что было дальше.

Ведь Соня не глупая. Совсем. Она ведь не могла поверить ей. Не могла ведь?

Но её побег говорит сам за себя.

— Что было дальше? — произношу глухо, проводя нервно ладонью по лицу.

Не думал, что этот разговор будет настолько тяжелым. Впрочем, не только мне он даётся нелегко. Соня так же напряжена, хоть и не подаёт виду. Держится спокойно и так же говорит. Но я чувствую, что это совсем не так.

— Я не поверила. Я же не маленькая дурочка, Егор, — грустно усмехается, качая головой. — Что я им и сказала. Но они мне предоставили справку, где был черным по белому написан срок. Четыре месяца.

Соня делает шаг ко мне. Потом ещё. И ещё… Она приближается, сокращая между нами расстояние в несколько метров до каких-то жалких сантиметров. Она стоит совсем рядом, и я в который раз убеждаюсь, что она совсем маленькая, хрупкая… Какой и была раньше.

Вздёргивает свой хорошенький маленький носик вверх и смотрит мне прямо в глаза, в глубинах которых прячутся черные дыры боли.

— Четыре грёбаных месяца, Свободин! — кричит она. Её маленькие ладошки взметаются вверх и толкают меня в грудь со всей силы. Вот только для меня эта лишь пшик. Её удары для меня не сильнее укуса мошкары. — Четыре месяца, Егор! Четыре грёбаных месяца! Я понимаю, что на тот момент мы с тобой расстались. Не встречались. Но это не отнимает того факта, что мне было больно. Больно, что у моего любимого человека будет ребёнок. От другой.

Соня злится, не прекращая бить меня ладонями по груди. При этом с её губ слетают слова:

— Я знаю, что я виновата. По моей вине мы расстались. Но тогда я думала о тебе. О твоей карьере, которая могла покатиться по одному месту из-за Шестинского. Наплевать было на себя. Я думала о тебе, грёбаный ты Свободин!

По её щекам текут горькие слёзы, которые хочется смахнуть. Но я этого не делаю. Лишь стою, смотрю в её глаза и слушаю всё, что она мне говорит.

— Меня не волновала на тот момент моя карьера. Лишь ты был важен и твои гонки. Чтобы ты не потерял всё, что так любил. А ты трахался всё это время. Да и ещё ребёнка заделал! Не знаешь, что такое презерватив? Я знаю, что сама виновата. И я сама корю, виню себя все эти пять лет за то, что тогда отпустила тебя на целых три месяца. Но это не отменяет того факта, что мне было чертовски больно, Свободин!

Соня тяжело дышит. Устала бить меня в грудь ладонями, которые до сих пор касаются моей груди, хоть и через тонкую материю. Руками обхватываю её хрупкие предплечья. Чуть сжимаю.

— Успокойся, Соня, — стараюсь говорить спокойно, не поддаться своей злости, которая бурлит внутри меня.

Мне хочется крушить всё на своём пути. Но это никак не касается Сони. Я никогда не причиню ей физической боли. Поэтому стараюсь сдержать своих демонов внутри, хоть и даётся мне это с большим трудом.

— Не трогай меня! — скидывает мои руки со своих плеч. — Не прикасайся!

— Что было… — не договариваю — Соня и так всё понимает.

Делает шаг от меня. Поворачивается ко мне спиной. Смахивает со своих щёк слёзы и тяжело выдыхает. Молчит с минуту.

— Я боролась за тебя. Сказала, что не отступлюсь.

— Как?

Соня вновь резко поворачивается ко мне. Замечаю, что глаза её красные. От слёз. От боли. И нам бы прекратить наш разговор, но, чёрт возьми, я не могу.

— Как? — глухо произносит. — Я говорила, что мы друг друга любим. Что ты сделал мне предложение. Что не уйду! Не оставлю! Что мы будем вместе и всё решим тоже вместе. Что я дождусь тебя! Что я люблю тебя, Свободин! — она вновь ударяет меня в грудь, только теперь кулаком. — Я тебя любила!

Делает шаг. Становится ко мне вплотную. Утыкается своим лбом в мою грудь. Пальцами впивается по бокам в ткань футболки, сжимает кулаки.

— Ты не можешь говорить, что я тебя не любила. Я любила тебя больше всего на свете! — шепчет тихо мне в грудь. — Я не предавала тебя. Боролась до конца. Словами. Крича, срывая связки. Доказывала, что мы любим. Что я тебя не оставлю, как бы там ни было. Что дождусь, и мы всё решим с тобой. Ты решишь.

Выдыхает. А я мои руки тянутся к ней, накрывая большими ладонями хрупкую спину. Чуть сжимаю, притягивая к себе. Боль рвётся внутри меня. Жжёт и тянет. Сгибаюсь. Утыкаюсь лбом в её макушку. Вдыхаю. А в нос проникает её запах. Я так давно его не чувствовал, как и её тепло, как и нежность податливого тела.

— А потом твоя мама попросила выйти, и мы остались с ней вдвоём. Она просила меня уйти. Оставить тебя. Что ребёнку нужны оба родителя, а не воскресный папа. Что вы вместе очень давно. Правда, то расходились, то вновь сходились. Но вы друг друга любите, — делает паузу, будто ей больно говорить. А я сильнее её сжимаю. — А я тебе совсем не нужна.

Ненавижу, но, чёрт возьми, всё ещё люблю.

За пять прошедших лет мои чувства к ней не остыли.

— Что как только ты обо всём узнаешь, то расстанешься со мной. А мне будет больно. Она просила тебя оставить. Умоляла. Даже на колени пыталась встать. Я не дала. Так что не говори, что я не любила тебя. Что я предала. Я очень сильно любила, — секундная пауза. — Очень.

Какое-то время мы так и стоим, прижавшись друг к другу. Касаемся друг друга. Вдыхаем запах. Мы так давно не чувствовали друг друга. Не видели. Не касались.

— Где ты жила? Куда улетела? Я тебя искал.

— Я жила у родителей. В Лос-Анджелесе.

А потом отстраняется и делает вновь шаг назад. От меня. Обнимает себя одной рукой. Отводит взгляд в сторону.

— Кто у тебя родился?

— Мальчик. Таня родила мальчика. Соня, — произношу её имя и делаю шаг вперёд. К ней.

Только девушка делает такой же шаг — но уже от меня. Выставляет перед собой ладони в защитном жесте. Не желает, чтобы я к ней приближался.

— Не подходи. Не трогай меня, — потом поднимает на меня свой взгляд. — Не делай мне больно. Уходи. Пожалуйста, уходи, Егор!

Но я всё равно делаю шаг к ней. Приближаюсь к ней. Резко, но бережно подхватываю на руки. Соня обескуражена и только приоткрывает свои милые губки, пытаясь возразить, как я перебиваю её.

— Тш-ш-ш. Успокойся. Я не причиню тебе вреда. Просто отнесу тебя в твою спальню. Тебе нужно поспать, — она кивает, а я делаю шаг по направлению к спальне. — Где твоя?

— Вторая, — тихо говорит и затихает у меня на руках.

Я заношу Соню в комнату, в которой сейчас царит полумрак. Не осматриваюсь, а просто двигаюсь к кровати. Аккуратно укладываю на простыни и укрываю сверху тонким одеялом, что нашёл на краю постели.

Девушка вздыхает и прикрывает глаза. Устала.

— Где твоя дочка? — спрашиваю, потому что мне действительно интересно.

За всё это время, пока я тут находился, я её не видел. А, по сути, должен бы. Мы так сильно кричали друг на друга, что, возможно, разбудили девочку, испугали её. Я этого боялся. Беспокоился потревожить детский сон.

— Она у Марины. Я сегодня до ночи была в операционной. Попросила её забрать из садика.

Голос совсем уставший. Тихий и надломленный. Она совсем выбилась из сил.

— Хорошо, — касаюсь ладонью пушистых волнистых волос. Пропускаю сквозь пальцы. — Отдыхай. Спокойной ночи!

Отстраняюсь и укрываю плотнее её одеялом. Тихо выхожу из комнаты, прикрыв дверь. Входную дверь захлопываю. И лишь на улице даю волю своей злости: как сумасшедший молочу кулаком по собственной машине, но совершенно не чувствую боли. Разбиваю лобовое стекло. Чёрт! Кровь тонкой тягучей струйкой течёт по руке, по разбитым костяшкам, падает на асфальт.

А я тяжело дышу.