=51=

— Ты говорила, что хотела бы увидеться с Зауром. Твоё желание всё ещё в силе? — поинтересовался Суровый.

— Разумеется, в силе! Я очень хотела бы увидеть его и поблагодарить за спасение, — с жаром сказала я.

Суровый молча кивнул и отправил меня собираться.

Через час мы были уже у клиники, и перед входом в неё Суровый предупредил меня:

— Заур ещё в тяжёлом состоянии. У него парализована часть тела и не такая хорошая речь, как прежде.

На душе стало грустно. Я никому не желала зла и всем сердцем была благодарна Зауру: за человечность, за верность и, прежде всего, за отвагу и спасение жизни Сурового.

— Он поправится? — уточнила я.

— Поначалу врачи не давали никаких прогнозов, чтобы не обманывать ожидания близких Заура. Но сейчас они уже осторожно намекают, что со временем, после операций и усиленной терапии, к Зауру вернётся возможность двигаться. Разумеется, сейчас и речи быть не может о том, что в ближайшее время Заур вернётся к прежней работе и будет моим охранником. Но он жив и поправляется. Это главное.

— Он спас вам жизнь.

— Знаю. За это я ему очень признателен.

— Наверное, вам трудно быть обязанным кому-то. У вас очень непростой характер, — проронила я и потупила взгляд, потому что Суровый посмотрел на меня так пристально, словно выворачивал душу наизнанку.

— Я ему благодарен. Просто не привык рассыпаться в миллионе красивых слов, — тем не менее, объяснился Суровый и помог мне раздеться в гардеробе.

Я присела, чтобы надеть поверх сапожек бахилы, но Суровый опередил меня и внезапно присел передо мной на корточки, ловко натянув поверх каждого сапога синий шуршащий мешочек.

Потом мужчина поднялся, как ни в чём не бывало, и подал мне руку. Я была удивлена такому проявлению заботы. Ведь беременный животик у меня был ещё совсем небольшим и мне было несложно наклоняться.

Потом мы поднялись на второй этаж и постучались, прежде чем войти в палату. У постели охранника Заура сидела его супруга и дочка. Они улыбались и были счастливы, что глава семьи идёт на поправку.

Они ласково попрощались с мужчиной и предоставили возможность мне и Суровому пообщаться с Зауром. Заур довольно сильно похудел, его лицо выглядело изнемождённым, а глаза, казалось, запали ещё глубже. Но в глубине тёмных зрачков светился огонь решимости и радости от встречи.

— Здорово, гляжу, держишься ты молодцом, — кивнул Суровый и пожал правую руку Заура.

Тому стоило серьёзных усилий пожать ладонь Сурового. Движения давались Зауру с трудом. Это было понятно по испарине, выступившей у висков. Но он ни одним словом не выдал того, что ему было сложно, и поприветствовал нас в ответ.

— Разобрались? — спросил он у Сурового, поглядев при этом на меня.

Очевидно, что он имел в виду не рабочий вопрос, а личный. Однако Суровый ответил так, словно вопрос Заура касался бизнес дел.

— Тебя не хватает, Заур, — признался Суровый. — Пыл остудить некому.

— Неужели? Руслан подлил масла в огонь? — поинтересовался Заур.

— Можно сказать и так. Хотел, как лучше. Получилось, как всегда.

— Руслану нужно свою голову остудить, прежде чем советы раздавать, — попытался усмехнуться Заур.

Я улыбнулась в ответ на слова мужчины. Заур был старше Сурового, жизненного опыта значительно больше. К тому же я давно поняла, что Заур был не только охранником и водителем Сурового, но и кем-то вроде правой руки, советчика. К нему Суровый прислушивался, хоть и ни за что не признался бы.

Я думала, что визит продлится дольше, чем пятнадцать минут. Но в палату заглянула медсестра, сказав, что Заура нужно готовить к процедурам.

К тому же мужчина, хоть и держался изо всех сил, но ещё очень быстро уставал даже после непродолжительных разговоров.

Мы попрощались, но внезапно Заур пошевелил рукой, подозвав меня к себе. Суровый остановился, вопросительно посмотрев на мужчину.

— Надолго Настю не задержу. Можешь выйти, Сармат. Это на несколько секунд…

Суровый вышел, нахмурившись при этом больше прежнего. Я сжала пальцами ладонь мужчины, лежавшего на больничной койке.

— От всей души спасибо за то, что спасли Сармата.

— Это мой долг. Иначе какой я… охранник, — произнёс Заур, словно речь шла о простых вещах. — Он хороший человек и отличный мужик. Хоть и сложный. Не отрицаю. Но у тебя уже однажды получилось…

— Ничего у меня не получилось. Вы же знаете, что наша встреча была случайной. К тому же…

Заур не дал мне договорить, покачав головой.

— Это не случайность, глупая. Это судьба… Не заставляй старого больного человека напрягаться и рассказывать тебе то, что ты и сама знаешь. В глубине души.

Я смахнула слезинки с ресниц.

— Какой же вы старый! У вас ещё и внуков нет!

— Думаю, скоро появятся. Моя дочь — твоя ровесница, а я сейчас не в том состоянии, чтобы женихов кулаками отгонять! — пошутил Заур и показал взглядом на мой живот. — Наследник?

— Да. Сын.

— Береги себя за всех.

— Обязательно буду. Вы ещё подержите сына Сурового на руках, — пообещала я с лёгким сердцем, почему-то зная, что однажды так и будет.

***

После посещения клиники между мной и Суровым установились отношения, которые можно было бы назвать приятельскими или родственными.

Мужчина больше не избегал меня, но не посягал на сближение и не пытался склонить меня к сексу. Хотя, была уверена, Суровому хотелось меня — об этом говорил его тёмный, жадный взгляд, иногда снующий по моему телу, словно он мысленно раздевал меня.

Мне не то чтобы льстило такое внимание, скорее, было приятно. Я до сих пор опасалась поддаться влечению, которое никуда не исчезло, но скрылось в глубине души. Я уже не чуралась общения с Суровым и перестала корить его про себя.

Ведь стоило признаться, что ранее, когда мы были по разные стороны баррикад, я часто думала, почему он не может поверить мне на слово, гадала, какой же изъян есть в душе этого мужчины и вообще, не утратил ли он сострадание и человеческие чувства, живя в опасном, криминальном мире?

Но теперь я перестала крутить подобные мысли, поняв, что у Сурового нет изъянов, но есть глубокие душевные раны, которые и послужили причиной его недоверчивого отношения к миру в целом и к людям в частности.

Обычно такие люди, как Суровый, компенсируют недостаток эмоционального общения привязанностью к животным, ведь не зря говорят, что собака намного лучше человека.

Но я не замечала за Суровым особой любви к домашним питомцам. Более того, он и мне поначалу запрещал возиться с Серым — щенком дворняжки, которого я приютила.

Сейчас запрет утратил силу своего действия. Я могла сколько душе угодно заниматься щенком.

Однако Суровый всё же не разделял моего увлечения щенком, словно однажды, пережив предательство и большую утрату, он запретил себе привязываться к чему бы то ни было. Он не оставил в своей душе места ни для людей, ни для привязанностей и любимых привычек.

Я попыталась представить, каким видел мир Суровый, но не смогла.

Нет, я бы никогда не смогла жить так, как жил он, действуя по тем же убеждениям и руководствуясь лишь фактами и разумной логикой.

Такая жизнь была бы лишена всякого вкуса и удовольствия. И я, даже лишившись прежней наивности, понимала, что мне очень далеко шагать до понимания мировоззрения Сурового.

Но я и не хотела бы видеть жизнь такой — лишённой красок, и отчаянно хотела, чтобы и Суровый вернул себе вкус к жизни и был открыт для чувств…

Мне очень бы хотелось показать ему, что в жизни есть место доверию, красоте и любви…