Глава 26. Уехать

24 мая

Элизабет не спала большую часть ночи. Сначала злилась на Эдварда. Потом на себя. К рассвету злость истончилась, оставив только усталость и неприятную ясность: она долго принимала его заботу за ответ, которого боялась попросить.

Он не обманывал ее. Не обещал любви перед свадьбой. Не играл с чувствами. Напротив, был честен до жестокости -просто выражал все поступками, а она надеялась, что однажды поступки сами превратятся в нужные слова.

Но жить надеждой на догадку Элизабет больше не хотела.

За завтраком Эдвард сидел напротив. Братья почувствовали напряжение еще до первого тоста и, что было редким проявлением мудрости, шутили непривычно мало.

-Я уеду на несколько дней к тете Маргарет, -сказала Элизабет.

Ложка Розалинды звякнула о блюдце. Эдвард поднял глаза.

-Когда?

-Сегодня.

Элизабет сказала это спокойно, но пальцы под столом сжались. Произнести дату оказалось едва ли не так же трудно, как признаться в решении: до этой секунды отъезд еще можно было считать мыслью, теперь он стал фактом.

-Я поеду с вами.

-Нет.

За столом стало тихо. Эдвард положил нож.

-Элизабет.

-Мне нужно побыть одной. Не навсегда. Не для того, чтобы устраивать скандал. Просто несколько дней.

-Мы можем поговорить здесь.

Элизабет аккуратно сложила салфетку рядом с тарелкой, потому что иначе руки выдали бы ее раньше голоса.

-Мы уже говорили.

-Недостаточно.

-Согласна. Но сейчас я не умею продолжить так, чтобы не сказать что-нибудь из злости.

По его лицу было видно: каждое слово толкало к действию -остановить карету, закрыть ворота, приказать ей остаться. Элизабет знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть усилие, с которым он ничего этого не сделал.

-Вы хотите уехать, -сказал он наконец.

-Да.

-Тогда я распоряжусь о карете.

Розалинда уставилась на брата. Элизабет почувствовала укол боли: часть ее хотела, чтобы Эдвард возразил. Другая понимала, что он наконец уважает ее желание, даже если ему оно не нравится.

-Спасибо.

Он кивнул и продолжил завтрак, хотя больше не съел ни кусочка.

Доминик первым нарушил молчание, но не словами. Он придвинул Эдварду кофейник. Старший брат отказался коротким движением головы. Николас смотрел в тарелку с редким для него упорством и явно решил не вмешиваться. Натаниэль сложил газету по линии сгиба и убрал в сторону.

Элизабет была благодарна им всем за то, что никто не сделал ее отъезд спектаклем.

Когда она поднялась из-за стола, Эдвард тоже встал.

-Я попрошу Паркер приготовить дорожную еду.

-Не нужно столько заботы.

Он задержался на полсекунды.

-Это не то, что я умею выключать по просьбе.

Она не нашла ответа. Он ушел первым.

Элизабет смотрела ему вслед и на миг возненавидела эту фразу за то, насколько сильно она хотела услышать рядом с ней другую.

В комнате Элизабет складывала вещи вместе со служанкой. Через десять минут Розалинда вошла, закрыла дверь и села на край кровати.

-Вы правда уезжаете?

-На несколько дней.

-Вы его любите?

Элизабет перестала складывать перчатки.

-Да.

-Тогда почему?

-Поэтому.

Розалинда нахмурилась. Элизабет села рядом.

-Если бы мне было все равно, я могла бы жить с тем, что он меня уважает, хочет рядом, заботится. Это очень много. Возможно, больше, чем получает половина женщин.

-Но вам мало.

-Мне нужен не титул и не дом. Мне нужно знать, что он выбрал меня не только разумом, телом или привычкой. Я не хочу провести двадцать лет, спрашивая себя, любит ли он и просто не говорит, или никогда не любил вовсе.

Розалинда вздохнула.

-Иногда Эдвард ведет себя как человек, которого нужно ударить тяжелой книгой.

-Это семейное решение проблем?

-Натаниэль обычно предлагает энциклопедию.

Элизабет рассмеялась и тут же почувствовала, что вот-вот расплачется. Розалинда обняла ее.

-Возвращайтесь.

-Если сможем договориться.

-Нет. Просто возвращайтесь. С ним потом разберемся.

Перед отъездом Эдвард ждал у кареты. Ветер шевелил полы его сюртука. Вид у него был такой же невыспавшийся, как у нее.

-Тетя Маргарет по-прежнему живет в Суррее, возле Гилфорда?

-Да.

-Я отправлю человека вперед, чтобы предупредить.

Даже сейчас он пытался заботиться привычным способом -устроить дорогу, предупредить дом, убрать трудности прежде, чем она их заметит. Элизабет едва не рассмеялась от боли: именно за это она его любила и именно этого сейчас было недостаточно.

-Не нужно.

-Дорога долгая.

-Я справлюсь.

Он сжал губы.

-Знаю.

Элизабет взялась за дверцу кареты.

-Эдвард...

Он сделал шаг. На мгновение ей показалось, что сейчас скажет. Одно слово -и все изменится.

Но он только поднял руку и поправил ворот ее дорожного плаща, который завернулся от ветра.

-Возьмите плед. После Рединга дорога открытая, будет холодно.

Забота вместо признания. Опять. Элизабет улыбнулась с грустью.

-Хорошо.

Он помог ей сесть. Карета тронулась.

Эдвард шел рядом несколько шагов, пока лошади не набрали ход. Потом остановился.

Элизабет видела его через стекло: темный сюртук, неподвижная фигура на фоне серого камня, рука опущена вдоль тела. Он не махнул. Она тоже.

Только когда карета повернула к липовой аллее, Эдвард сделал один шаг вслед.

Поздний настолько, что никто не заметил. Кроме него самого.

Первые мили Элизабет сидела прямо, будто от осанки зависело решение.

Только когда липовая аллея осталась позади, позволила себе опереться на подушки.

Она не уезжала, чтобы заставить Эдварда бежать следом. По крайней мере, повторяла себе это. Ей нужно было место, где никто не будет смотреть на нее как на маркизу Бомонт, сестру по браку или женщину, которой невероятно повезло. У тети Маргарет она снова могла быть просто Лиззи -иногда разумной, иногда упрямой и совершенно не уверенной, чего хочет дальше.

На коленях лежал плед, который Эдвард настоял взять. Элизабет едва не выбросила его из кареты на первом повороте.

Вместо этого укрыла им ноги. Ткань пахла домом -чуть дымом, чуть лавандой из бельевого шкафа. Ей показалось, что это нечестно. Можно уехать от мужчины, но невозможно так же легко уехать от того, как он помнил, что она мерзнет, как ночью искал ее руку, как говорил «Лиззи» в минуты, когда забывал быть маркизом. Элизабет закрыла лицо ладонями.

-Ну скажи же, -прошептала она пустой карете и тут же рассердилась на себя.

Она не хотела вырванного признания. Не хотела победить в споре и получить любовь как капитуляцию.

Хотела, чтобы он сам понял. И поэтому дорога в Суррей казалась такой длинной.

Злиться на человека, который заботился правильно и любил -возможно -неправильно, оказалось сложнее, чем на обычного негодяя.

Элизабет не оглянулась сразу. Только у поворота дороги посмотрела назад.

Эдвард все еще стоял на ступенях. Бомонт-Холл за его спиной казался огромным и чужим.

Когда экипаж скрылся за липами, Эдвард вошел в дом.

Элизабет тем временем ехала на восток и юг весь день. За Редингом небо прояснилось; ближе к Суррею дорога пошла между зелеными холмами. К вечеру она устала настолько, что перестала репетировать разговоры, которых не собиралась вести.

Дом тети Маргарет показался после заката. Красный кирпич, два этажа, старая яблоня у боковой стены.

Элизабет знала этот дом с детства. У входа стояла каменная чаша, в которой тетя каждую весну сажала настурции; в холле пахло сушеными яблоками и пчелиным воском; на лестнице третья ступень скрипела ничуть не тише, чем в Бомонт-Холле, но здесь никто не обещал ее чинить, потому что Маргарет считала скрип полезным предупреждением о ночных гостях.

Комната Элизабет выходила в сад. На покрывале лежало старое лоскутное одеяло, которое они с Мэри шили подростками, когда были уверены, что ромбы должны быть одинаковыми и не заметили ошибку до самого конца. Тетя сохранила его.

Элизабет провела ладонью по неровному шву и заплакала. Не громко. Без красивой причины. Просто потому, что однажды она была девушкой, у которой имелись сестры, дом, уверенность, что любовь взрослых устроена правильно, а теперь стала маркизой и все равно не знала, можно ли чувствовать себя выбранной.

Маргарет вошла без стука, увидела лицо племянницы и молча села рядом.

-Я не буду спрашивать сегодня, -сказала она.

-Спасибо.

-Завтра тоже не буду.

-Вы удивительно деликатны.

-Нет. Я знаю, что если человека не трогать, он обычно сам начинает говорить от раздражения.

Элизабет засмеялась сквозь слезы.

-Вот теперь вы похожи на себя.

Маргарет поправила край одеяла.

-Спи. Утром проблемы выглядят либо меньше, либо честнее. Иногда это одно и то же.

Поэтому Элизабет приехала сюда.

В Бомонт-Холле Эдвард в тот же вечер вошел в кабинет и давно уже не чувствовал себя настолько потерянным в собственном доме.

Он попытался работать. Подписал два письма, одно перечитал и понял, что поставил дату вместо суммы. Закрыл книгу счетов.

В спальне было хуже. На туалетном столике осталась одна шпилька Элизабет, на спинке кресла -тонкая голубая шаль. Эдвард взял шаль в руки и тут же положил обратно, рассердившись на себя за нелепость жеста.

Он мог приказать оседлать лошадь. До Суррея далеко, но не невозможно. Мог догнать ее завтра. Мог войти в дом тети Маргарет и сказать то, что, вероятно, от него ждали.

Только Элизабет просила нескольких дней.

Еще месяц назад он счел бы собственное желание достаточной причиной отменить ее просьбу. Теперь это и удержало его.

Эдвард сел на край кровати.

-Чертова учеба, -сказал он пустой комнате.

Николас, проходивший по коридору, остановился за дверью.

-Ты с кем разговариваешь? -спросил Николас из-за двери.

-Уйди, -ответил Эдвард.

-Значит, с браком все прекрасно.

-Николас.

Шаги удалились. Эдвард лег на свою половину кровати и сразу понял, насколько бессмысленно теперь звучит выражение «своя половина».

* * *

27 мая

К третьему полному дню без Элизабет Бомонт-Холл стал раздражающе тихим.

Это было несправедливо: в доме оставались Доминик, Николас, Натаниэль и Розалинда, то есть тишина физически была невозможна. Но Эдвард обнаруживал отсутствие жены в каждом помещении. На столике возле окна не лежала ее книга. Утром никто не спорил с ним о кофе. В кабинете стояло кресло, которое она сама придвинула к его столу, когда они начали вместе разбирать счета.

Первые две ночи он работал до двух.

Накануне он накричал на конюха за то, что тот назвал Минерву «лошадью миледи», а затем извинился перед человеком и почувствовал себя окончательным идиотом.

К вечеру братья устроили семейный совет без его согласия.

До совета каждый из них успел подойти к Эдварду отдельно.

Доминик нашел его в конюшне. Дождь прекратился, но крыша еще капала. Эдвард сам проверял ремни на седле, хотя конюхи сделали это час назад.

-Ты собираешься за ней? -спросил Доминик.

-Она попросила несколько дней.

-Я спросил не об этом.

Эдвард затянул пряжку сильнее.

-Не знаю.

Доминик оперся плечом о перегородку.

-На море можно полдня доказывать, что курс рассчитан правильно. Если ветер несет на скалы, меняешь курс. Не потому, что расчеты были глупыми. Потому что море не обязано им подчиняться.

-Ты сравниваешь мою жену с морем?

-Нет. Тебя с капитаном, которому упрямства хватит на двоих.

Он ушел прежде, чем Эдвард придумал ответ.

Николас явился после полудня. Без шутки в первые тридцать секунд, что само по себе настораживало.

-Я много лет строю жизнь так, чтобы никто не ждал от меня многого, -сказал он, развалившись в кресле. -Очень удобно. Если люди ничего не ждут, их трудно разочаровать.

Эдвард посмотрел на него внимательнее.

-К чему ты? -спросил Эдвард.

-К тому, что ты делаешь наоборот. Ты заставляешь всех зависеть от тебя, а сам притворяешься, будто тебе никто не нужен. Удобный порядок. Только Элизабет его нарушила, -ответил Николас.

-Ты сегодня необычайно мудр.

-Не привыкай. Это утомительно.

Натаниэль пришел вечером с листом бумаги и положил его перед братом.

-Что это?

-Записи.

Эдвард даже не протянул руку к листу.

-Нет, -сказал Эдвард, даже не взглянув на лист.

-Ты спрашиваешь о почте из Суррея четыре раза в день. Вчера назвал миссис Паркер Элизабет. Дважды. И не тронул клубничное варенье, которое обычно ешь первым, -перечислил Натаниэль.

-И варенье теперь считается доказательством?

-Повторившееся несколько раз уже трудно назвать случайностью.

-Уходи.

-Хорошо. Но записи от этого не станут неверными.

Розалинда пришла последней и ничего не принесла.

-Ты любишь ее?

Эдвард закрыл глаза.

-Все вы сговорились?

-Нет. Мы просто живем с тобой достаточно долго.

-Розалинда...

В одном ее имени прозвучало предупреждение старшего брата, к которому она привыкла с детства. Но Розалинда уже не была девочкой, которую можно отправить из кабинета строгим взглядом.

-Ответь себе. Мне не обязательно.

И ушла. После этого семейный совет был уже излишним. Но Бомонты никогда не отказывались от возможности повторить человеку неприятную правду хором.

Эдвард не пошел сразу в библиотеку. Вместо этого поднялся на северную лестницу и открыл комнату матери.

После смерти Элеоноры здесь мало что меняли. Розалинда иногда приходила сюда, миссис Паркер проветривала помещение, но узорчатые занавеси, клавикорд у стены и акварель с итальянским озером оставались на местах. В углу стояли напольные часы, остановленные без семи четыре -в тот час, когда двенадцать лет назад врач вышел из комнаты и покачал головой.

Отец запретил их заводить. Эдвард долго считал этот запрет проявлением любви. Теперь увидел в нем другое: Генри Бомонт сделал боль центром дома и потребовал, чтобы время тоже подчинилось ей. Он любил жену -и после ее смерти едва не перестал быть мужем, отцом, хозяином. Слова любви не спасли детей от его отсутствия.

Эдвард построил жизнь наоборот. Никакого отсутствия. Никаких закрытых дверей. Дела сделаны, люди защищены, счета оплачены. Он был везде, где требовался.

Только Элизабет не просила присутствия управляющего собственной жизнью.

На клавикорде лежал старый нотный лист. Эдвард вспомнил мать за инструментом и отца у окна до ее болезни -еще способного смеяться. Любовь не сделала их слабыми. Потеря сделала.

Разница показалась очевидной с опозданием примерно в двенадцать лет.

Он провел пальцами по крышке часов, но заводить их не стал. Не сегодня.

Потом спустился в библиотеку, где семейный совет уже ждал его.

Когда он вошел в библиотеку, там оказались все четверо.

-Нет.

Николас поднял бровь.

-Мы еще ничего не сказали.

-Это я обычно говорю Розалинде. Теперь понимаю, как неприятно звучит.

Доминик налил ему бренди.

-Сядь.

-Я не хочу бренди.

-Тогда держи. Для мебели.

Эдвард остался стоять. Натаниэль закрыл книгу.

-Ты позволил ей уехать, -сказал Доминик.

-Она попросила.

-А ты чего хотел?

Эдвард не ответил. Николас покачал головой.

-Трагедия. Человек наконец научился уважать желание женщины и выбрал для этого единственный момент, когда следовало догнать ее до ворот.

-Она хотела побыть одна.

-И ты решил, что любовь означает оставить ее одну? -спросила Розалинда.

Эдвард резко повернулся к сестре.

-Не начинай.

-Начну. Потому что она не здесь, а ты три дня ходишь по дому как привидение и все еще считаешь, будто проблема в словах.

Она подошла ближе к столу. В ее лице не было обычного озорства; Эдвард вдруг увидел женщину, которая выросла рядом с его молчанием и научилась понимать его слишком хорошо.

-Проблема именно в словах.

-Нет. Проблема в том, что ты всю жизнь называешь любовью обязанность и не видишь разницы.

Он побледнел. Розалинда поднялась.

-Ты заботился о нас после мамы. Платил наши долги, решал неприятности, ругал, спасал, устраивал жизнь. Мы знали, что любишь, потому что выросли рядом с тобой и научились переводить твой язык.

Эдвард смотрел на нее молча.

-Элизабет не обязана всю жизнь переводить, -продолжила Розалинда. -Она уже жила в доме, где должна была быть благодарна просто за то, что ей дали место. Ты дал ей гораздо больше, но она все равно хочет услышать, что ее выбрали. Не как хорошую хозяйку. Не как женщину, с которой тебе приятно спать. Ее.

Доминик тихо сказал:

-Она права.

Эдвард бросил на него мрачный взгляд.

-Ненавижу, когда вы соглашаетесь друг с другом.

Натаниэль поправил очки.

-Трудно поверить, что четверо одновременно пришли к одной и той же ошибке.

-Это семья. Здесь ваши расчеты ничего не доказывают.

Николас улыбнулся.

-А ты любишь ее?

Вопрос наконец прозвучал без обходов. Эдвард открыл рот, чтобы ответить привычным: я женился на ней; я доверяю ей; я не представляю дом без нее; я купил ей имение; я хочу детей; я...

И внезапно все эти доказательства показались обходными дорогами вокруг одного простого факта.

Он любил ее. Не с гостиницы. Не со свадьбы. Возможно, не с первого взгляда -это было бы нелепо даже для Розалинды. Но где-то между окнами, библиотекой, перчаткой, ее смехом за столом и тем утром, когда она сказала «нет», Элизабет стала частью жизни, без которой все остальное теряло цвет.

-Да, -сказал он.

Розалинда закрыла глаза.

-Наконец-то.

Эдвард сел.

-Почему тогда я не мог сказать ей?

Николас пожал плечами.

-Потому что ты идиот.

-Спасибо.

-Иногда самые точные объяснения короткие.

Доминик протянул ему бокал.

-Теперь пей.

Эдвард выпил.

-Я поеду утром.

Розалинда нахмурилась.

-Почему утром?

-Сейчас десять вечера. До Гилфорда больше сорока миль, дороги после дождя плохие. Если вы хотите, чтобы я доехал живым, выеду на рассвете.

Доминик кивнул.

-Разумно.

Николас развел руками.

-Даже в любви он составляет маршрут.

Поздно ночью Эдвард наконец улыбнулся. В спальне он не стал сразу зажигать свет. Кровать без Элизабет казалась огромной. На столике лежала ее заколка; на спинке кресла -забытая тонкая шаль.

На письменном столе остался лист с расходами на свечи, тот самый, с которого началась их первая совместная работа. Внизу аккуратным почерком Элизабет было приписано: «Попросить миссис Паркер проверить доставку за февраль». Совершенно будничная строчка вдруг оказалась тяжелее любого любовного письма.

Эдвард провел пальцем по ее почерку и невесело усмехнулся. Несколько недель он доказывал поступками то, что можно было сказать тремя словами.

На рассвете его лошадь была оседлана. На этот раз никто не пытался его остановить.