Глава 8. То, чего он отдал семье

22 марта

На следующий день погода испортилась. Дождь шел ровно и настойчиво, из тех, что не оставляют человеку приличного повода выйти из дома. Гости распределились по гостиным: кто-то читал, кто-то писал письма, Николас проигрывал Доминику в бильярд и обвинял кию в предательстве.

Элизабет нашла Розалинду в маленькой утренней комнате. Здесь было светлее, чем в парадных помещениях: ситцевые занавески, диван у окна, два старых кресла, на столе -корзинка с рукоделием, которой, судя по слою пыли, никто не пользовался.

Розалинда сидела на ковре и разбирала письма.

-Что ищете?

-Письмо мамы. Она однажды описывала Эдварда в двадцать четыре года, а я хочу доказать Николасу, что он умел улыбаться до тридцати.

Элизабет села в кресло.

-У вас есть доказательства?

-Сомнительные. Но я верю.

Она перебрала еще несколько конвертов, потом вдруг вытащила тонкий лист.

-Вот.

Элизабет не стала читать через плечо. Розалинда сама пробежала глазами строки и улыбнулась, но улыбка быстро потускнела.

-Мама умерла, когда мне было десять, -сказала она. -Вы знали?

-Только что она умерла давно.

-После нее отец... изменился. Не стал жестоким. Просто будто перестал замечать, что у него четверо младших детей.

Элизабет не перебивала.

-Доминику было двадцать один, Николасу восемнадцать, Натаниэлю пятнадцать. Эдварду -двадцать четыре. Он собирался на два года уехать на континент, хотел посмотреть Италию, Грецию. У него даже были куплены билеты до Кале.

-И он не поехал.

-Нет. Отменил все через неделю после похорон. Отец заперся в кабинете и передал ему половину дел, вторую половину просто перестал делать. Эдвард занялся поместьями, счетами, нами. Доминика вытащил из какой-то истории с дуэлью. Николаса отправил в университет. Натаниэлю сам нашел наставника. А меня... -Розалинда улыбнулась. -Меня, боюсь, уже было не исправить.

Элизабет посмотрела в окно. По стеклу текла вода, в саду ветви лип блестели черными линиями.

-Он ни разу об этом не говорил, -сказала Элизабет.

-Конечно нет. Эдвард считает, что говорить о жертвах неприлично, если ты сам их выбрал, -ответила Розалинда.

-Это похоже на него.

-Вы уже знаете его достаточно, чтобы так сказать?

Розалинда помолчала, затем поднялась.

-Хотите кое-что увидеть?

Она повела Элизабет по коридору к северной лестнице, которой гости редко пользовались. На площадке стояли напольные часы в темном корпусе, остановленные на без семи минут четыре.

-Они не идут?

-С дня маминой смерти. Отец приказал не заводить. Эдвард хотел убрать, но я устроила такую сцену, что он сдался.

На втором этаже Розалинда открыла дверь комнаты, которую Элизабет раньше принимала за закрытую гостевую. Воздух пах лавандой и старым деревом. Мебель была накрыта чехлами, у окна стоял маленький клавикорд, на стене висел акварельный пейзаж Италии. На туалетном столике осталась серебряная щетка для волос.

-Это была ее комната, -сказала Розалинда. -После похорон отец почти год не позволял ничего трогать. Потом перестал сюда заходить совсем.

Элизабет почувствовала себя незваной.

-Может, мне не следует...

-Я сама привела.

Розалинда сняла чехол с небольшого кресла.

-Эдвард приходил сюда по ночам. Думаю, отец не знал. Я однажды увидела его на полу у окна с бумагами. Ему было двадцать четыре, а выглядел он старше, чем сейчас.

-Почему с бумагами?

-Потому что отец перестал открывать письма управляющих. Эдвард приносил их сюда, чтобы не оставлять меня одну. Я спала на диване. Он работал. Так было несколько месяцев.

Элизабет посмотрела на итальянский пейзаж. Солнечный берег, белый дом, синее море. Мир, в который Эдвард собирался уехать и не уехал.

-Отец умер два с лишним года назад?

-Осенью четырнадцатого. Последние годы он был лучше. Иногда. Но Эдвард уже не умел отдавать дела обратно. Когда получил титул, для него мало что изменилось. Только люди стали кланяться ниже.

Розалинда провела пальцем по крышке клавикорда.

-Не жалейте его чрезмерно. Он это ненавидит.

-Я не собиралась.

-Хорошо. Сочувствие он воспринимает как попытку вторжения.

Элизабет улыбнулась.

-Это я уже заметила.

Когда они вышли, Розалинда снова заперла дверь. Напольные часы на площадке по-прежнему показывали без семи четыре. Элизабет подумала, что в Бомонт-Холле прошлое не было призраком. Оно стояло в коридорах, молчало в закрытых комнатах и объясняло людей лучше, чем они сами.

Через час Элизабет встретила Эдварда в коридоре. Он нес папку с бумагами, под мышкой -свернутый план участка.

-Мисс Харрингтон.

-Милорд.

Он уже прошел мимо, когда она спросила:

-Вы когда-нибудь были в Италии?

Эдвард остановился.

-Нет.

-Хотели?

Его взгляд слегка сузился.

-Розалинда много говорит.

-Иногда.

За окном дождь усилился, и несколько мгновений слышалось только его ровное шуршание по стеклу. Элизабет вдруг почувствовала, что разговор незаметно приблизился к чему-то, о чем Эдвард предпочел бы не говорить вовсе.

-Особенно о том, что ее не касается.

-Возможно, потому что вы ничего не рассказываете сами.

Он опустил папку на подоконник.

-К чему этот разговор? -спросил Эдвард.

-Ни к чему. Мне стало любопытно, -ответила Элизабет.

-Ваш главный недостаток.

-Вы помните подозрительно много моих недостатков.

Эдвард не ответил сразу.

-Италия подождет.

-Двадцать лет?

Она произнесла это мягче, чем собиралась. Двадцать лет были целой жизнью -слишком долгим сроком для мечты, которую человек каждый год откладывает на потом.

-Если потребуется.

-Все вещи могут ждать, если постоянно выбирать не себя.

Его лицо стало неподвижнее.

-Вы считаете, я сделал неправильный выбор?

-Нет. Я считаю, что правильный выбор тоже имеет цену.

Эдвард провел большим пальцем по краю папки. Когда заговорил, голос был тише:

-Доминик был готов сесть на корабль и не возвращаться. Николас полагал, что деньги растут в сейфе. Натаниэль мог забыть поесть три дня, если читал. Розалинда ночью плакала, а днем всем приказывала. Я не видел особого выбора, -сказал Эдвард.

-Вот именно, -тихо ответила Элизабет.

-Что именно?

-Вы до сих пор говорите так, будто выбора не было. Тогда не придется признавать, что вы от чего-то отказались.

Он поднял глаза. Элизабет вдруг почувствовала, что переступила невидимую границу. Это был не спор о браке и не шутка за завтраком. Она коснулась места, куда ее не приглашали.

-Простите, -сказала она. -Не мое дело.

-Нет.

Одно короткое слово остановило ее. Эдвард прислонился плечом к окну.

-Вы правы. Выбор был.

-И вы не жалеете?

-О семье -нет.

Он не сказал «ни о чем». Элизабет услышала разницу.

В дальнем конце коридора появился Доминик. Увидев их, он замедлил шаг, потом повернул обратно. Эдвард заметил.

-Мои братья совершенно разучились ходить по собственному дому, -заметил Эдвард.

-Они просто проявляют такт, -сказала Элизабет.

-Доминик?

-Хорошо. Возможно, страх.

Эдвард усмехнулся. Элизабет ушла первой.

До обеда им не пришлось встретиться снова. Около полудня в холле поднялся шум: из деревни прискакал мальчишка с запиской управляющего. В старом доме у мельницы после ночного дождя обвалилась часть дымохода; никто не пострадал, но вдова Тёрнер осталась с тремя детьми в комнате, куда лилась вода. Эдвард прочел записку на ходу.

-Доминик, со мной. Натаниэль, найди план восточного флигеля и скажи Паркеру приготовить две комнаты. Если дом до вечера не накроют, Тёрнеры будут ночевать здесь.

-Я могу послать рабочих, -предложил Доминик.

-Пошлем. И сами посмотрим, что там.

Он уже натягивал перчатки. Элизабет стояла у лестницы вместе с Розалиндой. Эдвард заметил их и на секунду задержался.

-К ужину вернусь.

Слова предназначались сестре; взгляд -Элизабет.

-Постарайтесь не чинить крышу лично, -сказала она.

-Ничего не обещаю.

Через три часа братья вернулись мокрые до колен и в известковой пыли. Эдвард спорил с управляющим о новой кладке, Доминик нес под мышкой детскую деревянную лошадку, которую, судя по всему, спасал вместе с хозяевами.

-Очень военная добыча, -заметила Элизабет.

Доминик посмотрел на игрушку.

-Мальчишка плакал громче, чем пушки у Алжира.

Эдвард передал слуге плащ.

-Тёрнеры останутся у сестры в деревне. Крышу накроют до ночи. Каменщика вызвали из Ньюбери.

Он произнес все это без малейшего оттенка героизма, словно речь шла о еще одной строке в расходной книге.

Элизабет вспомнила слова Розалинды: он считает неприличным говорить о жертвах, если сам их выбрал.

Возможно, дело было не только в семье. Эдвард вообще не умел замечать собственную заботу, пока она принимала форму работы.

За обедом он говорил с Джорджианой, как и полагалось. Но дважды, когда Элизабет смеялась словам Николаса, она чувствовала на себе его взгляд.

Теперь, когда он смотрел, Элизабет замечала это кожей раньше, чем глазами. Она отвернулась к окну, хотя дождь за ним давно перестал быть интересным.