23. Песнь гнева и скорби

Нет. Голос у старого барда был еще красив и хорошо поставлен, но не  ничего тронул внутри меня совершенно. Он пел какую-то старую песню, незнакомую, но простую. Про короля, который влюбился в простую девушку и решил сделать ее своей, несмотря на то что у нее был жених.

Историю эту я раньше уже слышала, а вот песню слушала сейчас первый раз. Играл старик тоже умело. Мелодия была сложной и богатой на разные переливы.

В какой-то момент я даже поймала себя на том, что больше прислушиваюсь именно к музыке, а не к словам.

Наконец, песня закончилась. Бард положил пальцы на струны, приглушая их и опустил веки. Посетители одобрительно зашумели. Как видно, песня нравилась многим.

Странно. Зачем шаман хотел, чтобы мы послушали его? Это все еще оставалось загадкой. Но может Тааган догадался?

Взглянула  вопросительно на него. Но лицо повелителя оставалось бесстрастным. Его внимательный цепкий взгляд медленно скользил по залу  что-то выискивая.

А я вдруг вспомнила, что шаман просил нас послушать конкретную песню. Попросить барда спеть эльфийскую песнь гнева и скорби.

Тааган тоже видимо вспомнил про нее и сделал выразительный знак барду подойти к нашему столику, покрутив серебряную монету в пальцах.

Старик заметил жест, усмехнулся чему-то, медленно поднялся, отложил свой каяф и подошел к нам.

— Чего изволит господин орк? — скрипуче спросил он.

— Спой мне песнь гнева и скорби эльфов. Знаешь ее? — устремил свой тяжелый  взгляд на барда Тааган.

Старик замер, потом прищурил глаза.

— Как не знать. Знаю, — ответил он, как-то недоверчиво глянув на нас.

— Хочу послушать.

К первой монете добавились еще две, а вокруг нас стало как-то странно тихо. Я подняла глаза — люди настороженно наблюдали за нашим разговором с бардом. Настороженно и с заметной тревогой.

— Нет, просите, господин орк, — вдруг произнес старик. — Я может уже стар и глуп, но еще не самоубийца. Раньше срока с царство темной Яры не тороплюсь, — каркающе рассмеялся он.

Тааган нахмурился. И сразу вокруг тоже все напряглись. Взгляды стали острее. Я торопливо накрыла его руку своей. Не хотелось мне раздувать пламя вражды.

И только я собралась попросить Таагана покинуть трактир со мной, как раздался еще один голос. Молодой, дерзкий.

— А вот я рискну. Давайте пять монет и спою, что угодно.

Голос принадлежал светловолосому растрепанному юноше, лицо которого показалось мне чем-то знакомым.

Он плавно скользнул из-за столика в дальнем углу и направился в нашу сторону. Пока шел, я вспомнила откуда я его знаю и улыбнулась про себя.

Мальчишка дерзкий и самоуверенный без меры, а еще  любитель женских прелестей. Я доставала стрелу из его зада, которой его наградил разъяренный муж, соблазненной им красавицы.

Помню я тогда пыталась осторожно намекнуть ему, что подобное поведение  недостойно мужчины. Но он только отмахивался и насмешливо сыпал строчками разных баллад, где герой как раз получал любовь, отбив свою избранницу у злого супруга.

Он тоже меня узнал, судя по теплым искрам в его глазах.

— Госпожа знахарка. Рад, что вы …эмм… в добром здравии, — тряхнул небрежно своими золотистыми кудрями, коротко стрельнув глазами на мою щеку.

За год, что мы не виделись, он мало изменился. Все тот же дерзкий взгляд и вызывающе нахальная улыбка.

— Я спою вам, если заплатите, — сверкнул он белыми зубами.

Шум за спиной его мало волновал. Старый бард как-то незаметно скрылся уже. Да и часть посетителей вдруг решили покинуть трактир.

— Держи, — Тааган выложил в ряд запрашиваемые пять монет.

Солидная сумма за одну песню. Мне бы на несколько месяцев хватило.

Парень спокойно сгреб монеты себе в кошель и занял освободившееся место на помосте. Достал из-за спины роун, подмигнул мне и неторопливо принялся перебирать струны пальцами.

Удивительно. Играл он не так умело как предыдущий бард, но его игра вызывала в разы больше эмоций, чем искусное исполнение старого барда.

Он еще жил в своей игре, еще не успел растерять настрой.

Вслед за мелодией пришли слова. Красивые и страшные… Мы слушали  легенду, и мое сердце каменело с каждой строчкой.

…Услышь мой плач.

То эльфов стон.

Их золотых листьев

Утрата печалит…

Где пели эльфы в чаще светлой и древней,

Где звёзды пили росинки с листвы

Цвела Риянэль — как луч яркий, рассветный,

Дитя природы, дочь высоких лесов.

Её глаза — два чистых льда осколка,

Коса с позолотой — река-река.

Невестой нежной мечтала быть любимой,

Плела узор над тишиной.

Услышал злой орк, повелитель степи

Шептания ветра про невинную деву:

«Хочу! Не дашь — сотру холмы,

Превращу ваш лес труху пустую!»

Несли эльфы злато струн,

Алмазы слёз, серебро покрова…

«Не нужен мне певчий ваш дар!

Отдайте мне плоть!» — гремело слово.

«Не отдадим!» — пронеслось в ответ,

«Не отдадим!» — эхо в дубраве.

«Так умрите упрямцы и весь ваш Лес!»

Взревел повелитель в в яростном гневе.

Рубили корни, рвали нежную плоть,

Где жили феи без печали.

Топтали папоротников кровь,

Стонал весь лес под их ногами.

Ломали рёбра древних скал,

Где спали духи водопадов.

Рыдали нимфы,их ранил металл.

Их крылья — сорваны и смяты.

А после… Огнь! Костер без границ!

Сжирал плакучих ив седые косы.

Дым прочь оленей гнал, лисиц…

И гибли птицы… в кровавой росе.

Золото листьев — в чёрной золе,

Хрусталь озёр — в болотной жиже.

«Где дом?» — шептал упавший клён,

«Где небо?» — стонали ивы ниже.

А Риянэль… В цепях, боса,

Стояла в сапогах из грязи.

«Покорствуй!» — рык. Но небеса

Лишь видели: её глаза упрямы.

«Я дочь Леса, а не раба!

Мой дух свободен — он не гнётся!»

Взметнулся нож… Река-судьба

Прервалась. Кровь смешалась с солнцем.

Упало тело в пепел, в грязь

Где пели сосны гимн рассвету.

И орк вдруг понял: он не князь

А червь, убивший свет во свете.

Теперь стоят степи сыны

Средь гари, воя, как шакалы.

Но ветер носит им жуткие сны

Про сад, что был когда-то алым.

А эльфы плачут без слезин,

Их слёзы — иней на могилах.

Они ушли… Но каждый лист

Хранит обет: «Мы возвратимся!»

И в чёрном пепле, где орда

Топтала нежность непокорную,

Растёт травинка — остра, горда,

Как та, что приняла смерть напрасную.

Она пробьёт броню вражин.

Пронзит сердца, как стих когда-то…

И станет лес тот золотым,

Вернется зло оркам зло расплатой.

Последняя трагическая нота смолкает. И настает тяжелая густая тишина.