Глава 19

Когда первые переживания отошли в сторону, я хотя бы смогла осознать окружающую действительность. И удивиться наличию в ней кровати.

И не только ей… занавески на окнах и в дверных проемах между комнатами, маленький столик с засохшим цветком… Весь павильон, в котором нас расположил Фейн, был в почти идеальной сохранности.

Да что там, даже найденное в одном из комодов постельное белье до сих пор пахло лавандой. И, возможно, от этого ощущения застывшей жизни мне было бы жутковато… в любое другое время.

А сейчас я не задавалась особо вопросами: стазис – значит стазис. Дворец царский – мало ли какие причуды были у древних богатых? Или меры безопасности. Потому что, судя по статуям в Саду, тут все же были военные столкновения.

Но в любом случае все эти загадки тускнели на фоне тревоги за Кайшера.

Я сидела на краю кровати, смотрела на бледного ламира и нервно кусала губы.

Сначала я думала, что он быстро придет в себя. Он же всегда был такой сильный, такой… непобедимый! Но прошло уже больше суток, а Кайшер по-прежнему лежал ни жив ни мертв.

Я встревоженно нахмурилась, заметив, что и так бледные губы ламира начали синеть. Подползла ближе и, наклонившись, в очередной раз поделилась с ним дыханием, отдавая вместе с воздухом и жизненные силы. Раз, другой, третий… пока голова не закружилась.

Легла рядом, прижалась к боку ламира и прерывисто выдохнула.

Ощущала себя, если честно, – дура дурой!

Зато принципиальная и порядочная!

Вот же иронично, мне всегда говорили, что хорошие девочки живут лучше, чем плохие. Крайне сомнительное утверждение, если честно!

Пока выглядит так, что хорошие девочки живут МЕНЬШЕ.

Потому что после всего сделанного у меня осталось не очень много сил для оборота и побега, если бы я на него решилась. А меня особо не охраняли: красноволосый ламир ушел добывать что-то съедобное, а Пусинду я с момента боя с василиском еще и не видела.

Впрочем, ухмара оказалась легка на помине. Она вернулась ближе к вечеру, после того как я уже успела дополнительно поспать и прийти в себя. Громко позвала меня и швырнула что-то на площадку во внутреннем дворике.

– Что это? – озадаченно поинтересовалась я, отводя в сторону остатки занавески, болтавшиеся вместо двери.

– Подарочек, – хмыкнула ухмара, залетая в комнату и протяжно присвистывая. – Ого-го. Вот это его разукрасило!

– Главное, что живой, – непреклонно сказала я. – Пока…

– Очень правильное слово, – покивала Пусинда.

– Так что это? – Я ткнула в грязный сверток. Большой такой!

– Папаша твой пернатый. Грязный немного, я его из трясины выловила, но в целом вроде живой и вполне годный. В целом куда захотим, туда и годный.

– Спасибо, – медленно кивнула я. – А последствий не будет?

– Каких? – натурально удивилась ухмара. – Пошел уважаемый Голос гулять на Иммерзильские болота в сопровождении четырех лучших воинов и встретил там что-то такое, из-за чего никто не вернулся. Сам дурак, я считаю.

– Тоже верно.

Думать о том, что же может статься с лордом Арраном, я не стала. Папаша был мерзким до невозможности, а проблем хватало и без него.

– Не очнется?

– Я его хорошо вырубила. Но если надо будет – еще стукну, – пообещала щедрая на физические воздействия Пусинда. – Ладно, слетаю поохочусь.

Она повертелась около Кайшера и со вздохом сказала:

– Надеюсь, что выкарабкается наш красавчик… хотя какой он теперь красавчик?

– Заживет, – упрямо сказала я, покосившись на кровавый рубец на щеке декана.

– Не до конца. Раны, нанесенные василиском, не исчезают до конца. Даже если это раны от окаменевшей твари.

– Неважно… главное, чтобы конец этот был не в ближайшее время.

Пусинда в кои-то веки ничего не стала мне говорить, и я была ей за это очень благодарна.

* * *

Фейн вернулся к вечеру второго дня, когда мне уже даже есть не хотелось. Пусинда притащила откуда-то бурдюк с противной на вкус, но точно не болотной водой, за что я была ей очень благодарна. Вдвоем мы сумели кое-как напоить и Кайшера, хотя сперва он глотать отказывался.

А вот ламир принес какую-то теоретически съедобную тварь, уже освежеванную. И даже развел огонь и пожарил ее. Потом сходил посмотреть на своего принца и, повернувшись к стоящей в дверях мне, сказал:

– Я больше ничего сделать не могу.

– В смысле? – не на шутку встревожилась я.

Надо признать, что все это время я думала, что ламир просто по возвращении продолжит лечение, раз уж первого захода не хватило!

– В прямом, ключик. – Он встал, и потер ладони. – Ему не хватает внутренней энергии, и я не смогу ему ее дать.

– Почему?

На меня посмотрели в высшей степени скептически, но озвучил ответ даже не Фейн, а доселе молчком висящая в углу Пусинда:

– Потому что он не баба.

– Что?!

– Айлин, ты младенец, что ли? – фыркнула ухмара. – Как питаются ламиры?!

– А я откуда знаю! Он вполне себе трескал человеческую еду! Пирожки, например! И сушеное мясо!

– Сейчас это не поможет. После отлучения от бога ламиры питаются как нечисть – живой энергией. Обычная еда для них – как для тебя бумажки жрать. Разве что вкусно. Очень удачно, что ты здесь есть, а?

– Я и так отдавала ему силы. Даже жизненные, через дыхание!

– В целом ты была на правильном пути, – кивнул Фейн. – Но в данной ситуации этого мало. Нужно больше.

– Чего? – тупо спросила я.

Нет, совсем уж дурой я не была и прекрасно помнила о том, что, судя по сказаниям, ламиры – обольстители.

И как раз фишка же в том, что он и должен обольщать… А сейчас на Кайшера объективно польстится только гробовщик – как на очень скорого, судя по видку, клиента.

Как он меня склонять к разврату будет?

– Тебе придется проявить инициативу! – расхохотался второй змей и добавил: – Я, пожалуй, снова на охоту схожу. Удачи!

Он вышел из павильона, пересек дворик и скрылся в красно-белом саду, как всегда на удивление удачно с ним гармонируя.

В целом с Фейна на этом фоне можно было бы писать портрет в полный рост, а после снимать копии и продавать девицам. И озолотиться – гарантирую! Так что я тупо смотрела ему вслед, пока он не свернул за заборчик.

– Я пожалуй, тоже пойду… – промямлила Пусинда, начиная осторожно просачиваться через стену наружу.

– Подожди! Что мне делать-то?!

– Ты меня спрашиваешь?! Дорогая, меня прибили девственницей!

– А меня еще и не прибили! У меня вообще никакой информации о смерти, неважно – большой или маленькой! Не говоря уж об обольщении!

– Ну, Айлин… Придумай что-нибудь.

Она пропала, но я не растерялась и выскочила наружу. Оббежав павильон, встретила стеснительную древнюю хтонь и пристала к ней:

– Нет уж, расскажи!

– Ну, поцелуй его хотя бы? – предложила Пусинда. – Только как следует – должен быть контакт слизистой, и вообще… твое, так сказать, искреннее желание. По идее, как только оно появится, то энергии станет больше – и он должен очнуться. Хотя бы частично.

– Частично?!

– Нужными, надеюсь, частями… – задумалась ухмара. – А то будет обидно. Ну все, я пошла… полетела… поползла… короче, дела у меня!

И мигом исчезла уже окончательно!

Вот же… гадство!

* * *

Надо сказать, что я никогда особо не увлекалась любовными историями. В основном из-за того, что не хотела душу травить, считала, что все эти чувственные развлечения для меня вредны и недоступны.

А весь мой немногочисленный опыт с Каем все же был по его инициативе.

Сейчас же вот… валяется мой спящий красавец посреди кремовых простыней в центре древних болот. И всерьез думает помирать, если я прям немедленно не воспылаю к нему желанием.

А как?! Даже с чего начинать – непонятно!

Чувствуя себя законченной извращенкой, я забралась на постель, подползла к несчастному и, взглянув на спокойное лицо, тихо вздохнула.

Протянула руку и осторожно провела кончиком пальца по шраму на лице Кайшера. Он чуть пульсировал и был грубее, чем остальная кожа, которая, впрочем, по мягкости могла бы соперничать даже с моей. Интересно, у ламиров вообще щетина растет?

Да что там, у него брови такие, словно он за ними следит! Хотя я сомневаюсь, что господин декан является регулярным клиентом салонов красоты.

Вообще шрам его… менял. Нарушал гармонию чувственной, даже несколько сладкой красоты. И, если честно, делал еще привлекательнее!

Теперь Кайшер выглядел не как картинка, а как настоящий, живой мужчина. Которого очень хотелось поцеловать…

Говорю же – извращенка.

Хотя в данном случае это хотя бы полезно!

– Ладно! – на всякий случай вслух поддержала я себя. – Начнем!

И отважно наклонилась, чтобы приникнуть к его губам страстным поцелуем, который, конечно же, сразу его разбудит и мне больше ничего не придется делать самой!

Было бы хорошо.

Но, к сожалению, итогом того, что я неловко клюнула его в губы, стало еще большее чувство неловкости!

Я даже с постели слезла и отошла посмотреть в окошко!

Сердце бешено колотилось, щеки полыхали, и смотреть в сторону кровати не хотелось. Впрочем, видок на бело-красный сад Царицы тоже не особо вдохновлял, да и вариантов у меня особо не было.

Потому я решила пойти на второй заход, но для начала настроить себя.

Полежать рядом с мужиком, поприжиматься… понюхать, наконец!

Должно же на каком-то этапе это демоново ламирье обольщение включиться! Не может же быть, что оно работает только на каком-то ментальном уровне и никак не затрагивает физиологию!

Ну и элементарное: кроме того, что Кайшер ламир, он еще и мужчина. Хотят же люди друг друга просто так, без всяких способностей, не так ли?

Кай тогда был не идеален, но все равно очень мне нравился.

Так ли важно, в каком именно он облике, если ОН – это ОН.

Утверждение звучало прекрасно. Зрело и даже мудро!

Почти как начало какой-нибудь философской работы на тему межрасовых романтических связей в условиях посттравматического болотного кризиса.

На практике же я стояла у окна, кусала губы, смотрела на бело-красные деревья Сада Царицы и пыталась заставить себя не думать, что сейчас собираюсь вернуться в постель к мужчине, который, во-первых, без сознания, во-вторых, мой жених, в-третьих, мной манипулировал, в-четвертых, умирает и, в-пятых…

В-пятых, я действительно хотела его поцеловать.

Не потому, что это диктовала необходимость, а таковым было именно МОЕ желание.

Кайшер лежал там бледный, неподвижный, с темными тенями под глазами, и я откровенно боялась, что он не проснется.

Боялась, что все его улыбки, все «дорогая Айлин», все раздражающе верные замечания, все эти полуулыбки, от которых у меня отчаянно глупело сердце, просто закончатся здесь.

А я останусь с тем, что не спросила… вот даже без понятия что именно, но чувство лютой недосказанности не оставляло меня.

Не успела решить, ненавижу ли я его, хочу ли простить, хочу ли ударить, поцеловать или все сразу, желательно в разной последовательности.

– Вот же гадство, – прошептала я.

И вернулась к кровати.

Кайшер, разумеется, и не подумал очнуться и облегчить мне задачу.

Я забралась обратно на постель, на этот раз осторожнее, чтобы не задеть повязки, и легла рядом, на расстоянии вытянутой ладони.

Потом подвинулась ближе.

Еще ближе.

Еще чуть-чуть. И осторожно положила ладонь Кайшеру на грудь. Под тонкой тканью повязок и рубашки – кажется, Фейн все-таки натянул на него что-то чистое, за что ему отдельное спасибо, – сердце билось медленно. Слишком медленно. Но билось.

Запах у него тоже изменился. Раньше в нем было что-то теплое, пряное, опасное, а сейчас – травы, кровь, дым, лекарственная горечь и едва уловимый прежний оттенок, будто спрятанный под всем этим.

И вот именно он почему-то подействовал сильнее, чем все мои рассуждения.

Я вспомнила, как он смотрел на меня на той заставе, когда мы давали помолвочные клятвы. Казалось, это было недели назад, хотя на самом деле прошло несколько дней…

Как заботился в мелочах.

Как говорил, что я не готова его принять, а он не может меня отпустить.

И как, демонова древняя змеюка, почти всегда понимал больше, чем мне хотелось бы.

Сердце болезненно сжалось.

– Ты случился в моей жизни очень не вовремя, – прошептала я ему в шею. – И я совсем-совсем не понимаю, что с этим делать. Не понимаю себя рядом с тобой… логика говорит мне, что я должна была поступить иначе, но я все равно остаюсь рядом. Без тебя все было бы гораздо проще, Кайшер.

Я поднялась на локте.

– Но проще – не значит лучше, да?

Осторожно коснулась губами его виска, потом скользнула вдоль скулы – рядом со шрамом, но не по нему. Наконец достигла уголка губ.

Но на этот раз не клюнула, как нервная птица, а задержалась, позволяя себе почувствовать тепло его кожи, его дыхание, то, как мерно движется широкая грудь под моей ладонью. И то, как странно, страшно, правильно и неправильно одновременно быть так близко к нему.

Я наклонилась и поцеловала его снова.

Медленно.

Неумело, наверное. Кто бы мне рассказал, как выглядит умелый поцелуй с мужчиной без сознания!

Но на этот раз я не пыталась изображать страсть из романов, которых почти не читала.

Я просто целовала Кайшера, и его губы дрогнули в ответ. Настолько слабо, что я могла бы принять это за собственную фантазию, но сердце все равно сорвалось куда-то вниз, а потом обратно в горло.

– Кайшер?

Ответа не последовало, и я снова наклонилась над ламиром, но на этот раз делилась еще и жизненной силой.

Целовала осторожно сначала, почти спрашивая. Потом смелее, потому что магия вдруг вспыхнула сильнее, отозвалась жаром в груди, в горле, в ладонях. Кайшер выдохнул мне в губы, и от этого слабого, неровного выдоха у меня закружилась голова.

Я положила ладонь ему на шею.

Почувствовала пульс, который словно стал сильнее и увереннее.

– Вот так, – прошептала я. – Давай. Возвращайся.

Магия потянулась к нему снова. Уже не тонкой нитью, а теплой волной. И вместе с ней поднялось что-то другое, совсем не похожее на благородное желание спасти ближнего.

Но все одно – желание.

Обычное.

Неприличное.

Мое.

Я хотела прижаться ближе. Хотела чувствовать его руки. Хотела, чтобы он не лежал вот так неподвижно, а ответил, обнял, сказал что-нибудь своим невозможным голосом. Хотела стереть эту бледность с его лица. Вернуть ему жизнь, тепло, дыхание.

Хотела его.

И от осознания этого стало одновременно стыдно, страшно и так сладко, что пальцы сами сжались на ткани его рубашки.

Кайшер шевельнул рукой. Сначала пальцами, а потом вся кисть медленно сдвинулась по покрывалу.

– Кайшер? – затаив дыхание, опять позвала я.

Его ресницы дрогнули, и губы чуть заметно шевельнулись, вместе с выдохом произнося мое имя:

– Ай… лин…

– Я здесь! Ты слышишь меня?

Пауза, а потом едва заметный кивок.

– Ты понимаешь, что происходит? – даже с некоторой опаской спросила я.

Его веки дрогнули снова. На этот раз глаза приоткрылись – мутные, потемневшие от боли, не до конца осмысленные, но уже не пустые.

Кайшер был слаб. Слишком слаб, чтобы обнять меня по-настоящему, чтобы притянуть, удержать, взять на себя привычную роль того, кто ведет.

Но, разумеется, попытался!

Мужчины!

Его рука легла мне на спину. Тяжелая, горячая, и по коже пробежали мурашки, рождая внизу живота жар и непонятную еще пока жажду.

Подчиняясь ей, я подалась вперед и поцеловала его снова.

Медленно, чувствуя такое отчаянное облегчение, что у меня почти сразу защипало в глазах. Он отвечал слабо, иногда теряя ритм, иногда словно проваливаясь обратно в темноту, но каждый раз возвращался. Его пальцы едва заметно двигались на моей спине, и с каждым этим движением ощущения становились ярче.

Тепло поднималось волнами, а разум затапливало эйфорией.

Я почувствовала, как его пальцы скользят по моей спине – медленно, почти неуверенно, но с настойчивостью, которой не было раньше.

Замерла, когда его ладонь скользнула под край рубашки, коснулась голой поясницы. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь, и я услышала, как он выдохнул – дольше, чем нужно для простого дыхания.

– Кайшер… – прошептала я, сама не зная, предупреждение это или просьба.

Он не ответил. Но его пальцы сжались на моей талии, и он притянул меня ближе.

Я чувствовала, как мужские руки становятся увереннее, находят края моей рубашки и тянут их вверх. Я отстранилась, чтобы посмотреть на него – глаза все еще мутные, но в них уже нет пустоты. Есть что-то темное и жаркое.

– Ты… – начала я, но он не дал мне договорить. Его рука легла мне на затылок и притянула обратно к губам.

Поцелуй стал глубже, и я почувствовала, что пуговицы моей рубашки расстегиваются одна за другой. Я не мешала. Я просто дышала и чувствовала, как моя одежда медленно исчезает.

Когда рубашка улетела куда-то в сторону, я на мгновение замерла, чувствуя, как стыд и желание борются во мне. Но большая ладонь легла на мою грудь, и я выдохнула, забыв о смущении. Его пальцы были горячими, и я чувствовала, как они касаются кожи, как он гладит, как изучает.

И я закрыла глаза, позволяя себе просто быть.

Горячие губы коснулись шеи – сначала невесомо, потом настойчивее. Я запрокинула голову, чувствуя, как его дыхание скользит по коже, как он целует, касается языком, оставляет следы, которые пульсируют жаром.

Его губы скользнули ниже. По ключице, по груди, медленно, словно он пробовал меня на вкус. Я вцепилась пальцами в простыню, чувствуя, как тело отзывается на каждое его движение.

Опустила взгляд и увидела, что он смотрит на меня. В его глазах больше не было тумана. Только темнота и жар.

– Айлин, – сказал он, и голос прозвучал хрипло, почти как стон. – Ты хочешь этого?

Я не могла говорить. Я только кивнула.

Его рука скользнула вниз, по животу, и смелые пальцы коснулись меня там, где я не позволила бы… в другой момент. А сейчас выдохнула, сжала его плечи, ощущая, как подрагивают ноги.

Он улыбнулся – той самой усмешкой, которую я так ненавидела и так любила, – и опустился ниже. Губы коснулись моего живота, и я замерла. Он целовал, касался языком, и каждый раз, когда я думала, что не выдержу, он находил новое место, которое заставляло меня забыть, как дышать.

Когда ламир поцеловал меня там, где я меньше всего ожидала, я вскрикнула – тихо, почти беззвучно, чувствуя, как его язык касается меня, как он движется, как от каждого движения по телу пробегает волна жара.

Я не знала, сколько это длилось. Минуты? Часы? Вечность?

Сейчас в моей реальности были только его губы, его язык, его дыхание, а мое тело поднималось куда-то вверх, туда, где нет ни страха, ни сомнений.

В какой-то момент для одной маленькой меня стало слишком много… всего.

Слишком горячо, слишком близко, слишком правильно для того, что должно было быть неправильным. Я судорожно вцепилась пальцами в простыню, и мир рассыпался.

Сладко, ярко, невозможно – так, будто меня на мгновение подняли над собственным телом, над кроватью, над мертвым дворцом, над болотами, где все пыталось нас убить, и показали: вот, смотри, ты еще жива.

Очень жива.

С каждым мгновением реальность все больше затягивало сверкающей дымкой, унося в нее сознание, но я не чувствовала ни грусти, ни сожалений, лишь бесконечное блаженство.

И одной из последних моих мыслей было то, что даже жаль, что я ничего не вспомню потом.

Мне жаль, что этот момент – такой настоящий, такой живой – останется только в моем теле, а не в памяти.