Глава 20

Кайшер Эйдан

Еще никогда различия объективной и субъективной реальности не были настолько огромны.

Потому что объективно – он жив. И даже здоров, а в теле ощущается звенящая энергия и готовность перевернуть если не мир, то хотя бы его половину. Словно ему дали ту самую точку опоры, с которой это стало возможно.

Прекрасная женщина, о которой он давно мечтал, обессиленная спит рядом, и, судя по тому, что она обнажена, – до этого они не просто тут лежали.

А он толком ничего не помнит! Лишь страстные, жаркие образы, которые можно принять за горячечный сон, а не за реальность. Благо такие уже посещали…

Кайшер усмехнулся, поняв, что впервые оказался на месте своих жертв.

Иронично до боли.

А еще иронично то, что он и раньше не знал, как относиться к ситуации, а теперь и подавно!

Принц Ксилот никогда не любил врать. Мало того, что это проигрышная стратегия на перспективу, так еще и сопряжено с весьма неприятными чувствами в процессе.

Да и сейчас вроде как он не обманывал напрямую, лишь недоговаривал, но все одно это привело к самым паршивым последствиям.

Но видит Многоликий, Кайшер не мог себе представить, как можно поступить иначе!

Чар Арран с его амбициями спутал ему все планы. Напугал Айлин, заставил ее настороженно относиться буквально ко всему… даже помощь она принимала скорее по принципу «пока неизвестное, но вроде бы меньшее зло».

Варианта рассказать все по-честному и ждать, что ей немедленно откажут мозги… ну, он попробовал, когда выбрались из катакомб. И к чему это привело?

Насколько было бы все проще, если бы нерадивый пернатый папаша не появился на горизонте!

Кайшер искренне считал, что спешка – вредна, и не собирался форсировать события. Съездил бы с Айлин сначала в Шаударский лес, на практику, а потом она сама бы согласилась участвовать в экспедиции в Иммерзильские болота.

Айлин согласилась бы. Ее любопытство сильнее благоразумия, а научный интерес – сильнее страха. Стоило лишь правильно расставить приманки: редкие виды нечисти, закрытые руины, древние артефакты, возможность первой описать то, до чего не добрались целые поколения исследователей…

За мечтой люди следуют куда более безоглядно, чем за любовью.

Но идеальный план рассыпался как карточный домик.

И теперь даже воспоминания о нем казались чуждыми и неприятными.

Кайшер посмотрел на Айлин. На ее бледное лицо, на темные круги под глазами, на то, как она спала – глубоко, обессиленно, будто отдала ему не просто силы, а часть самой себя. И вдруг понял, что та мысль, которую он гнал от себя все последние дни, наконец оформилась в нечто незыблемое.

Он не сможет ее убить. Даже если дворец не откроется. Даже если ритуал провалится. Даже если это будет означать, что его раса останется проклятой навсегда.

Да, нелогично. Непрактично и глупо. По-настоящему глупо – для принца, для ламира, для того, кто столько лет ждал шанса все исправить.

Но если он спасет остатки своей расы такой ценой, то это будет слишком похоже на то, что ее погубило. Стоило ли всю жизнь положить на то, чтобы не быть похожим на своего отца, и в итоге поступить так, как он?

Он приподнялся на локте. Скользнув взглядом по стройному телу девушки, с тяжелым вздохом потянулся за покрывалом и прикрыл ее. Не удержавшись, наклонился и коснулся губами по-прежнему обнаженного плеча, ощущая тепло ее кожи. Прикрыл глаза, позволяя себе эти несколько мгновений слабости.

Когда можно быть просто мужчиной.

Просто мужчиной рядом с женщиной, которая вытащила его из смерти и теперь спала так глубоко, будто сама едва не осталась по ту сторону.

Но хорошие вещи обычно скоротечны.

Кайшер все же заставил себя подняться с кровати. На полу у изножья валялась одежда – чужая, явно найденная Фейном где-то в запасах павильона.

Надо же, мальчик хорошо все помнил.

Оглянувшись, ламир достаточно быстро узнал место, где он находился.

– Иронично. – Его губы тронула улыбка. – Мама всегда была хороша в стазисных заклинаниях. Но я не думал, что настолько. Хватило почти на пятьсот лет.

Кайшер подошел к окну и, отодвинув легкий тюль, выглянул наружу.

Летний павильон садового дворца остался таким же, каким он его помнил.

Мать предпочитала жить в этом, небольшом в сравнении с основной резиденцией царицы, здании. Именно тут прошли лучшие детские годы Кайшера.

Наверное, его с чистой совестью можно было бы назвать маминым сынком. И да, пока он был подле царицы, жизнь текла легко и спокойно.

Пока не начался подростковый период и он не вышел из Садового дворца в по-настоящему взрослую жизнь. А там… к нему относились не так, как он привык.

И там были старшие братья, весьма обиженные тем, что им-то материнской любви почти не досталось. Опять же, вовсе не потому, что Индегерда не хотела ее дарить… но кто станет в открытую обвинять и так гневливого, а главное, крепко сидящего на троне отца? Особенно если есть другой, настолько удобный объект.

Но ладно, это все лирика…

Для начала стоит узнать, что происходит снаружи.

Кайшер прошел через соседнюю комнату, отодвинул тяжелую занавесь, спустился по низким ступеням и вышел во внутренний дворик.

После мягкого полумрака павильона сад казался слишком ярким, хотя солнца здесь почти не было. Свет шел отовсюду сразу: от белой травы, от камня, от тонких прожилок в стволах деревьев.

У дальней стены дворика лежал грязный сверток.

При ближайшем рассмотрении сверток оказался Чаром Арраном в совином виде.

– Очень интересно… И откуда же мне такой подарочек?

Кайшер присел рядом, бросил в сторону Голоса Многоликого диагностирующее заклинание и, когда оно вернулось, удовлетворенно кивнул. Побит, но жив.

И в этот момент в голове ламира что-то щелкнуло. Он смотрел на беспомощное тело Чара Аррана и осознавал: а ведь это решение. То самое, которое он так боялся принять.

Если дворец царя потребует не только крови, но и жизни, то в Иммерзиле останется не Айлин. Там останется этот мерзавец, который украл ее мать, который пытался использовать дочь как инструмент, который не остановился бы ни перед чем.

Кайшер медленно выдохнул.

Ему не придется выбирать между долгом и чувством. Между спасением расы и спасением женщины.

Он посмотрел на Аррана почти с благодарностью и облегченно вздохнул. Правда, почти сразу поморщился от специфического запаха.

Судя по всему, Пусинда выловила совиного лорда из болот и сочла мытье излишней роскошью. Она владела бытовой магией, но на очень базовом уровне.

– Живой? – спросил Фейн откуда-то справа.

Кайшер поднялся и обернулся.

Второй ламир стоял у низкой каменной ограды, держа в руке шампур с чем-то поджаренным и подозрительно хвостатым. Красные волосы стянуты на затылке, рукава закатаны, выражение лица, как обычно, снисходительно-брезгливое.

– К счастью, да, – ответил Кайшер, с хищным воодушевлением глядя на Голос Многоликого, который для всего своего народа отправился гулять на болота и не вернулся.

Какая прелесть!

Кайшер посмотрел на Аррана, потом на Фейна.

– Где Пусинда?

– Где-то поблизости. – Фейн неопределенно повел рукой. – В этот раз твоей ручной нечисти хватило такта улететь куда подальше. Мне кажется, она смутилась – это было даже мило.

– Зато ты, я смотрю, в себе тактичности не наскреб.

– Дефицит, – открыто усмехнулся ламир. – Да и вообще, а вдруг нападение?

Извращенец.

Но озвучивать это Кайшер не стал, а сменил тему:

– Что ты здесь делаешь?

– Помогаю? – Фейн откусил кусок от своей добычи, поморщился, прожевал и добавил: – Кстати, можешь не благодарить.

Если честно, то благодарить и не хотелось! Но пришлось.

– Спасибо. Хотя не понимаю, почему ты так поступил, учитывая, что прямо ждал, пока со мной что-то произойдет.

Фейн несколько мгновений смотрел на него с ленивым интересом. Потом достал из кармана небольшой артефакт – плоский, темный, с десятком золотых стрелок внутри – и выразительно подбросил на ладони.

Такие были у каждого из круга Десяти. Творение Цаошара – придворного мастера ювелирных дел и игры на чужих нервах.

– Ты пошел в Иммерзиль, – серьезно ответил он. – Опять. А учитывая, что в прошлый раз тебя весьма знатно посекло во время попытки проникнуть во дворец без Голоса, я решил: раз ты все-таки не склонен к самоубийственным действиям, значит, добыл ключ.

Кайшер едва заметно поморщился.

– Не называй ее так.

Фейн замер, а после расплылся в медленной, какой-то очень противной, на взгляд Кайшера, усмешке.

– О-о-о…

– Что – «о»?

– Ничего. Просто мне казалось, что василиск тебе не так чтобы сильно попал по голове… но, видимо, я ошибся. Приложил от души!

Кайшер холодно посмотрел на него.

– Фейн.

– Прекрасно, прекрасно, у меня никаких возражений! – Красноволосый ламир снова помотал в воздухе своим ужином и продолжил подбирать слова: – Хорошо, не ключ. Девица? Невеста, судя по татуировкам? Будущая причина твоих неприятностей? Выбери сам, как теперь корректно.

– Ее зовут Айлин, – отрезал Кайшер.

Улыбка Фейна стала шире.

– Хорошо.

– Кстати, ты сможешь ее осмотреть утром?

Можно было бы позвать и сейчас, но вроде как с девушкой все в порядке, и пускать Фейна в спальню после всего там произошедшего ему не хотелось.

– Ты пошел до конца?

– Вроде бы нет, – всерьез задумался ламир, вспомнив свое состояние после пробуждения. Во всяком случае он надеялся на это, иначе наутро она его не вспомнит и будет… сложно.

– Тогда я и без осмотра могу сказать, что все равно потребуются хотя бы сутки на восстановление, – пожал плечами Фейншар. – Но вряд ли с ней случилось что-то совсем уж плохое, в виду все тех же обручальных татуировок. Это обычную девку ты в таком состоянии мог бы опустошить досуха, вовсе не оставив жизненных сил.

– Не любишь ты женщин, – вздохнул принц.

– Не люблю, – спокойно признал Фейн. – Потому и живу на севере: мне близко их социальное устройство. В основном женщины живут на своей половине дома, а те, кто добился права голоса, действительно чего-то стоят.

Причины такого отношения к прекрасному полу Кайшер не знал.

Но самый младший из круга Десяти всегда был весьма специфичен и являлся спонсором основной головной боли.

– В целом мне даже непонятно ваше стремление снять проклятие Многоликого, добавил Фейн. – Мне вот и так хорошо.

– Но все же ты здесь.

– Пусть мне и хорошо, но остальным плохо, – пожал плечами Фейн. – Заорриш вообще в анабиозе по собственному желанию. Мы будим его раз в десять лет, чтобы сон не стал вечным, он полчаса ругается на всех нас, требует вернуть ему смерть и снова ложится спать.

Кайшер усмехнулся.

– Он всегда был склонен драматизировать.

– Неудивительно. Он же был королевским поэтом. По должности ему полагалось красиво страдать.

Фейн снова откусил от своей поджаренной твари, задумчиво прожевал и продолжил:

– Шаэрн Вельт ушел на северные маршруты. Далеко, туда, где уже нет деревьев и ночь длится почти вечные полгода. Он ищет древний, затерянный город богов. Появляется раз в несколько лет, приносит карты и плохие новости. На севере много всякой дряни, от которой нас уберегают почти непроходимые горы.

– Шаэрн хотя бы полезен.

– Полезен, – согласился Фейн. – И совершенно невыносим. Хорошо хоть Цао наконец-то вышел из архивов, где копался несколько десятилетий, и вернулся к артефактному делу. Хотя его новые проекты и эксперименты порой весьма сомнительны.

– Главное, что эти задачи дают ему интерес к жизни, – хмыкнул Кайшер. – Ламирам это важно… долгожительство не приспособленных для этого существ накладывает свой отпечаток.

– Примером тому Илларн Хрост, – сухо произнес Фейн. – Этот решил, что раз бог отвернулся, надо разобраться без него. Кровь, наследование, магия рождения, попытки искусственной подпитки… его эксперименты с каждым десятилетием становятся все более странными.

Кайшер несколько мгновений молчал.

За насмешкой Фейна слишком хорошо слышалось то, о чем они оба не любили говорить вслух.

Десять последних ламиров – это звучало почти величественно, пока их не начинали перечислять по именам и… так сказать, увлечениям.

С вечностью каждый справляется по-своему. Иногда очень странными способами.

– Так что я действительно надеюсь, что у тебя получится и наша жизнь изменится.

– В любом случае сейчас у нас есть сутки передышки. – Кайшер сел на бортик давно пересохшего фонтана и перевел взгляд на светлеющее над крышами дворца небо. Занимался рассвет.

Он снова посмотрел на неподвижно лежавшего Чара Аррана и впервые за последние дни подумал, что, возможно, эта история все-таки закончится не самым худшим образом.

В конце концов, никому не известно, что кроме Голоса Многоликого по этим болотам бродят еще и два ламира.

А болота, как известно, славятся тем, что умеют хранить чужие тайны. И никто не сможет предъявить им обвинения.

Айлин Тарри

Хотелось бы, чтобы утро начиналось с нежных поцелуев и чашечки кофе. Или с солнечного луча, касающегося ресниц красавицы (меня), заставляя смешно морщить нос. Пение птиц в целом тоже подходит!

Но мое утро началось со здоровенной такой змеи с лапами, которая развалилась на соседней подушке и не мигая пялилась на меня желтыми глазищами.

– Пусинда… – Спросонья я шарахнулась от ее непривычного облика. – Ты, блин, что творишь?!

– Жду твоего пробуждения, – с готовностью ответила ухмара, превращаясь в миниатюрную, с локоток, туманную девицу. – И заметь – я даже никоим образом его не торопила!

– И давно ты не торопишь? – подозрительно прищурившись, спросила я.

– С рассвета. – Девица махнула рукой на окно, по ту сторону которого солнце висело уже на полпути к зениту. – Предлагаю оценить мое терпение!

– Ценю, – от всей души согласилась я и, нервно прижав покрывало к груди, огляделась в поисках одежды.

Оная обнаружилась на стуле недалеко от кровати. Аккуратненько, просто таки педантично сложенная – я даже не знала, что такого эффекта можно достичь без глажки!

Воспоминания о ночи были туманны и неясны, притом расплываться они начинали почти сразу после того, как Кайшер стянул с меня рубашку.

И полагаю, что раз его нет рядом, печально отдающего концы, то все прошло хорошо? А насколько далеко все ушло? А мне понравилось?

А ему, ему-то понравилось?!

Почему-то очень хотелось знать.

Память подсовывала жар, губы, руки, собственное сбившееся дыхание – и на самом интересном месте все заволакивалось туманом.

Кстати, знать хотелось, видимо, не только мне, потому что Пусинда подалась вперед, и с воодушевлением, спросила:

– Ну? Как оно?

– Что? – тупо переспросила я, медленно отодвигаясь от слишком общительной для меня сейчас ухмары.

– То! – Она многозначительно подвигала бровями. Учитывая, что они были дымчато-серые, на таком же сером лице должны бы теряться, но почему-то каждая деталь облика туманной нечисти была просто замечательно детализирована.

Вот такой у меня пытливый разум по утрам, да… особенно в сложных ситуациях пытливость пробуждается.

– Я тебя не понимаю. – Достигнув края кровати, я осторожно спустила ногу вниз.

– Да ну, прекрасно ты понимаешь! Как оно – то самое, интимное? Которого не было у меня, но было у тебя!

– Пуся! – возмутилась я, чувствуя, как краснею еще сильнее.

– Нет уж, я не отстану, так как желаю подробностей из первых рук, – не унималась она. – Хотя бы ощущения? Жар? Холод? Головокружение? Чувство, что ты летишь в пропасть?

Я закрыла лицо ладонями. Потом, немного успокоившись, рискнула взглянуть на ухмару сквозь пальцы.

– Тебе книжку подарить?

– Там где описан интим с ламиром? Вряд ли будет приведена достоверная информация, – отмахнулась нечисть. – Так что хватит ломаться и рассказывай!

– Было… хорошо, – выдавила я. – Очень. Наверное.

– Наверное? – эхом отозвалась она. – Ладно… Может, тогда у него спросим?

– У кого?!

– У Кайшера. Он мальчик умный, должен был заметить какие-то косвенные признаки.

– Нет! – Я вскочила и схватила ее за руку, но пальцы, разумеется, прошли сквозь конечность захихикавшей нечисти. – Пожалуйста! Не надо!

Она посмотрела на меня с прищуром, а потом ухмыльнулась:

– Ну ладно. Но знай: я считаю, что ты упускаешь уникальный шанс прояснить ситуацию.

– Я переживу. И вообще, Пуся, он же ламир! С чего ты решила, что я вообще помню?!

Ну правда, по всем легендам – отношения с ламирами очень странная штука. Один поцелуй – минус пять минут из жизни, а совместная ночь сотрет из памяти всего мужика разом.

Так что, видимо, совсем уж всего у нас с Кайшером не было, потому что этого гада я очень даже помню!

– У меня были надежды, – печально вздохнула ухмара. – Все же ты Голос Многоликого, а не обычная девица… вот, даже не померла от спасения суженого.

– А я могла?! – теперь уже поразилась я коварству всех меня окружающих.

И ладно Фейн, но Пусинда-то могла предупредить?! Вот же… нечисть!

– Я очень рассчитывала, что нет, – чистосердечно заявила мне ухмара. – И пойми, вывалить на тебя весь список противопоказаний я тоже не могла. Во-первых, я вообще-то его слуга. Во-вторых, если бы я успешно задушила твой прекрасный порыв, хозяин бы умер. А в-третьих…

– Что «в-третьих»?

– В-третьих, я очень надеялась, что ты окажешься упрямее, живучее и магически одареннее обычной девицы. И оказалась права. Обожаю, когда я права!

На меня уставились желтые глазки – невесть почему очень умильные.

Хтонь древняя, беззаконная, что с нее возьмешь?

– Ладно, – проворчала я, заворачиваясь в покрывало и с трепетом делая первый шаг.

Вроде бы ничего не болело, но некоторая слабость однозначно присутствовала.

– Ну так что?

Пусинда развеялась дымом и повисла передо мной огроменным таким знаком вопроса. С желтыми моргающими глазами, да.

– Да ничего, – проворчала я, быстро одеваясь. – Голос не Голос, а воспоминаний я практически не сохранила. Но, судя по всему, план удался, и это главное.

– Удался, удался. Он с утра уже на охоту сбегал, и, кажется, нас ожидает приличный обед. Ну как нас… вас. Так что поторопись!

Я натянула одежду, чувствуя себя немного неуверенно. Все же просыпаться в незнакомом месте, да еще и после такой ночи, – это не совсем то, к чему привыкаешь за один раз. Пусинда, к счастью, оставила меня в покое, растворившись в воздухе с обещанием вернуться.

Я вышла во двор.

Солнце уже поднялось достаточно высоко, заливая бело-красный сад мягким, чуть холодноватым светом. Воздух пах травами и сыростью – запах болот, к которому я уже начинала привыкать.

Кайшер стоял у края террасы, опершись на каменные перила. В руках у него была небольшая фарфоровая чашка, от которой поднимался пар. Увидев меня, он улыбнулся.

– Доброе утро, – сказал он, и в голосе звучало что-то теплое, почти непривычное. – Прекрасно выглядишь.

Ох уж эти дежурные комплименты… в которых почему-то видится нечто большее и смущающее! Особенно когда ты в чужой одежде, босая и растрепанная.

– Спасибо. – Я подошла ближе и остановилась рядом, глядя на сад. – Ты как?

– Жив. – Он сделал глоток из чашки. – И даже почти здоров. Фейн подтвердил.

– Это хорошо, – кивнула я, чувствуя, как внутри разливается облегчение напополам с неловкостью.

– Будешь травяной чай?

– Кстати, где ты чашку взял?

– На кухне, – едва заметно улыбнулся последний принц ламиров. – Я много времени проводил в Садовом дворце и одно время, как и многие подростки, ночами не спал, а звать слуг не хотел, потому научился базовым навыкам самообслуживания.

– Интересно.

– Кстати, я уже привел в порядок кухню и даже нашел часть продуктов.

– Опять сушеное мясо?

– Нет, у нас есть свежее. А в кладовых дворца сохранились мед и орехи, например… устроит?

– Более чем, – кивнула я и двинулась следом за Кайшером.

Шла, разглядывала широкую спину, длинный хвост волос, который, касаясь лопаток, колыхался из стороны в сторону.

Надо сказать, что я ожидала большей неловкости. Но Кайшер вообще никоим образом не демонстрировал, что наши отношения изменились, и это было… немножечко обидно.

Так по-женски.

С одной стороны, мне и не нужны эти изменения! А с другой, почему это я одна переживаю на эту тему? Хочется, чтобы виновник торжества тоже волновался, между прочим!

Павильон оказался не очень большим, так что буквально через несколько минут, пройдя по анфиладным коридорам, мы оказались в небольшом, светлом помещении.

Я с любопытством озиралась. Сохранившихся зданий ламирской эпохи очень мало, а уж в таком идеальном состоянии их и вовсе практически не осталось.

А еще почему-то оказалась интересна редкая возможность не просто посмотреть снаружи на величественные строения, а сунуть нос во внутренние помещения бытового значения.

Ну что сказать… судя по всему, ламиры очень любили камень. Тот самый, бело-голубой с синими искрами.

На кухне были каменный стол, каменная печь, даже каменные полки на отделанной все той же породой стенах.

И на каменной (конечно же) скамье сидел Фейн и неторопливо наполнял свою кружку из пузатого чайника.

– О, проснулась, – не поздоровавшись, выдал он. – Подойди, я тебя продиагностирую.

Я послушно приблизилась и села на край скамьи.

Фейн поставил кружку, поймал мое запястье и приложил два пальца к пульсу. Потом провел ладонью перед лицом, задержался у груди, нахмурился и щелкнул пальцами, вызывая тонкую красноватую искру. Та послушно описала круг вокруг моей руки, мигнула и погасла.

– В целом все в рамках моих прогнозов, – заключил он и, повернувшись к Кайшеру, сообщил: – Можем выдвигаться вечером. Ну, или утром, как хотите.

И оставаться в этом памятнике ушедшей эпохи еще на ночь? Думать, как и где мы все станем спать? Переживать о том, придет ли Кайшер ко мне и если придет, то наскребется ли у меня сил на то, чтобы сказать «нет»?

Хотя будем честны – не наскребется.

Мне слишком хотелось… запомнить чуть больше. Ведь можно же как-то сделать так, чтобы я запомнила?

М-да, вот и закончилось все гордое противостояние, да, Айлин? Стоило тебя разочек потискать, как все, размякла? Притом как тискали – даже не запомнила!

Если честно, очень хотелось списать это все на ламирье обаяние!

Ну не могу же я сама по себе быть такая дурында, а?

Или могу?..

– А тут далеко? – Я повернулась к Кайшеру.

– Меньше часа, – прикинул он. – И разрушений почти не должно быть, центр Иммерзиля отлично сохранился.

– Тогда давайте пойдем вечером? Все равно тут темнеет очень поздно и ненадолго.

– Как скажешь, – кивнул последний принц ламиров и достал с полочки очередную чашку, видимо для меня.

И, пока он наливал мне чай, я с прищуром смотрела на гибкую фигуру блондинистого змея и думала…

А ты ничего не хочешь мне сказать, Кайшер? Вот совсем-совсем ничего по поводу вчерашнего? Это, конечно, прекрасно, что ты такой хозяйственный и даже стол накрыл, но говорить-то мы будем?

– Сбор должен тебе понравиться, все же у листьев болотной клюквы прекрасный, насыщенный аромат. А с медом так вообще чудесно!

Угу. Видимо, не будем.

Ну и ладно, что уж там…