Глава 21

Мы расселись за каменным столом. Фейн, дожевав свой кусок, поднялся и, бросив короткое «Я на разведку», исчез в проеме двери, оставляя нас вдвоем.

Я отломила кусочек хлеба – он оказался свежим, что даже для пятисотлетнего стазиса было настоящим чудом, – и макнула в мед. Сладко, терпко, почти приторно. Хорошо.

Кайшер сидел напротив, неторопливо жуя, и наблюдал за мной с легкой улыбкой. Взгляд был долгий, внимательный… и я его чувствовала буквально кожей. Но предъявить было нечего, потому что ламир рассматривал то мои руки и запястья, то шею в вырезе рубашки и тому подобные вещи, обычно в обществе не обсуждаемые.

Мне тоже на него попялиться хотелось, если честно.

Потому что появившийся шрам действительно поменял в его внешности… акценты, что ли. Холодная безупречность сменилась горячим, почти животным магнетизмом. Вот что несовершенство с восприятием делает!

Смутившись окончательно, я макнула последний кусок хлеба в мед и, проглотив его, напрямую спросила у по-прежнему разглядывающего меня мужчины:

– Что?

– Ничего. – Он отпил чай. – Просто смотрю.

Язык щекотали несколько острот, но я проглотила их вместе с очередным глотком чая и повела себя как мудрая, спокойная женщина.

– И что ты видишь?

И если мне думалось, что он отделается дежурной фразой, то, видимо, я плохо знала Кайшера. Потому что он с обезоруживающей прямотой сказал:

– То, на что я хотел бы смотреть больше и чаше.

Я фыркнула, пряча горькую усмешку в кружке.

– Это несколько не бьется с твоими планами.

– Они видоизменились, – спокойно признался он.

– В смысле?..

– В прямом. Помнишь, ты спрашивала, могу ли я поклясться в том, что с тобой все будет хорошо?

– Ну.

– Тогда не мог, а сейчас могу и даже готов. – Он поднял руку и на кончиках пальцев сверкнули огоньки магии, свидетельствуя обещание. – Я не причиню тебе вреда ради дворца, Айлин. Не отдам тебя Многоликому в качестве платы. Не стану ломать, усыплять, принуждать или красиво подводить к «единственно верному» решению. Даже если окажется, что без этого ничего не получится.

Он говорил спокойно, но у меня внутри все на мгновение замерло. И я опять-таки не знала, что сказать… Спасибо?! Даже смешно!

А потому я спряталась за чашкой и вкинула в такой прекрасный диалог очень коварный вопрос:

– Кстати, а как ты раньше собирался мне вредить, учитывая помолвочную клятву?

Ну действительно!

– Ты правда хочешь услышать, что у меня все было продумано? – поразился ламир.

Я посмотрела на потолок. Сине-бело-голубой, да-да…

– Иногда твоя непосредственность шокирует, Кайшер. Или все же Ксилот?

– Кайшер, – спокойно проговорил он. – Я привык, и надо заметить, что это имя мне нравится больше предыдущих.

– А почему все же не родное?

Если честно, то любому, кто обладает базовыми зачатками интеллекта, и так понятно почему. Но не только же он может говорить (и делать) мне гадости, не так ли?

– Потому что оно ассоциируется с предательством и убийством, – лучезарно улыбнулись мне в ответ.

– Как жаль, – не менее ослепительно сверкнула зубами я.

– Да не то слово, Айлин!

– Не то слово, – спокойно согласилась я.

– Вот же… – Он взъерошил волосы, и часть платиновых прядей выскользнула из хвоста, обрамляя узкое красивое лицо. – Почему всякий раз, как я пытаюсь сказать тебе что-то приятное, все так заканчивается?

Возможно, потому, что до этого ты сделал просто до демона неприятного?

Но я с достоинством промолчала, уделив все свое внимание еде.

– Ешь больше, – сказал он, пододвигая ко мне тарелку с мясом. – Нам еще идти.

Я взяла кусочек. Пожевала. Вкус был непривычным, но приятным, с легким дымком.

– Слушай… – Я подняла на него глаза. – А что будет после? Ну, если все получится. Ты поговоришь с Многоликим, он вас простит…

Он откинулся на спинку скамьи, задумчиво глядя куда-то поверх моей головы.

– Если все получится… Я смогу быть просто Кайшером, деканом факультета нечистеведения в Хармарской академии. Твоим женихом, если ты не передумаешь.

– А если передумаю? – спросила я с вызовом.

Он улыбнулся.

– Тогда буду просто деканом, который будет смотреть на тебя на лекциях и вздыхать.

Я закатила глаза, пряча улыбку. Но на душе иррационально стало легче.

Мы доели завтрак. Чай остыл, но я все равно допила его до дна, чувствуя, как разливается по телу спокойствие. Кайшер собрал чашки, поднес их к каменной раковине, сполоснул водой из ведра – где он его взял, я даже спрашивать не стала.

Приспособленность змеиного принца к простому быту вызывала восхищение.

– Ну что, – он повернулся ко мне, вытирая руки о ткань, – прогуляемся?

Какой галантный джентльмен! Мне решили обеспечить и хлеб и зрелища?

– А мне понравится? – насмешливо спросила я, не торопясь радостно соглашаться на любые предложения.

Он усмехнулся, и в его глазах мелькнула та самая хитринка.

– Будет красиво, – сказал он и протянул мне руку.

Не тянул. Не торопил. Просто ждал, пока я сама решу, принять ее или нет.

Мелочь, наверное. Но после всего произошедшего именно мелочи почему-то замечаются особенно остро.

Я почти сразу вложила пальцы в его ладонь, и Кайшер помог мне подняться.

Он вдруг тихо рассмеялся, и звук разнесся по кухне, отражаясь от каменных стен. Я смотрела на него, на этого невозможного мужчину, и чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, уютное. Не любовь, нет, еще рано даже думать об этом. Но что-то очень близкое к ней. То, что хотелось сохранить, запомнить, удержать в памяти.

* * *

То, что это место для Кайшера особенное, было очевидно.

По легкой грусти и ностальгии в глазах, по тому, как бережно он касается стен, подоконников и мебели. По тому, как обходит некоторые комнаты и коридоры стороной.

Судя по тому, что я мельком замечала, там находились картинные галереи. Любопытство, конечно, они вызывали огромное, но я не пыталась уйти с выстроенного для нас Кайшером маршрута.

И послушно слушала то, что он захотел мне рассказать.

– Павильон построен в раннем иммерзильском стиле, – говорил ламир, ведя ладонью по резной колонне. – Много света, открытые галереи, тонкие опоры, минимум тяжелых перекрытий. Для столицы того времени это считалось весьма дерзким новым веянием. Камень везли с южных карьеров, из предгорий Драконьего хребта.

– Разве тут не та же порода, из которой сложен остальной город?

– Похожа, но иная, более дорогая и редкая. Светлее, плотнее, с синими прожилками. Видишь?

Я присмотрелась. И правда: камень был не просто бело-голубым. В глубине, под гладкой поверхностью, будто застыли тонкие искры – синие, холодные, почти звездные.

Мы прошли через узкую галерею, миновали пару закрытых дверей и вышли к лестнице, ведущей вверх. Здесь стазис держался хуже: по краям ступеней тянулись тонкие трещины, в углах белел мох, но перила все еще оставались целыми, украшенные переплетением драконьих крыльев и змеиных хвостов.

– Садовый дворец был любимым творением царицы Индегерды, – начал Кайшер. – Она проводила тут большую часть времени, потому любовно обустраивала и само здание, и его павильоны, и территорию сада. Там были редкие растения и деревья, а на весь периметр был наложен запрет оборота. Посещать его можно было лишь в человеческом облике.

– Почему?

Мы подошли к достаточно крутой лестнице.

– Сейчас уже и не вспомню официальную причину, но полагаю, что настоящей была другая: с того момента, как вышла замуж, царица не оборачивалась. И потому установила в Саду свои правила, чтобы ограничение, с которым жила она, распространялось и на весь дворец.

– Ты говорил, что тут рос?

Кайшер остановился у перил и на мгновение провел пальцами по вырезанному в камне крылу.

– Мать смогла оставить меня рядом аж до… – Он неопределенно повел рукой. – По-современному, до старшей школы.

– Завидное достижение?

– Учитывая политику моего отца – почти чудо.

Ламир посмотрел на лестницу, потом на меня.

– Позволь?

Не дожидаясь разрешения, он подхватил меня на руки и легко взбежал по ступеням наверх.

– Кайшер!

– Фейн запретил тебе героические подвиги. Лестницы, полагаю, тоже относятся к их числу.

– Ты просто пользуешься предлогом, – проворчала я, с огромным удовольствием обхватывая его обеими руками за шею.

– Разумеется. Но предлог хороший.

Мы вышли на круглую ротонду, которая оказалась практически верхней точкой дворца. С нее открывался прекрасный вид на парадную лестницу, парк, ну и на обломки василиска.

– Какая все же жуткая тварь. – Я поежилась, глядя на поверженного гиганта.

– Оружие последнего возмездия. – Кайшер с нечитаемым выражением лица смотрел вниз. – Царица Индегерда встретила свой конец в Садовом дворце. И в свое последнее творение она вложила всю жизненную силу своего Сада… и свою.

– Вроде как для создания василиска одной жизненной силы маловато. – Я с сочувствием покосилась на мужчину.

Потому что для этой магии, за которую платишь жизнью и кровью, нужна еще одна составляющая.

Боль.

– И боли было достаточно, – почти неслышно сказал он. – К тому времени ее муж уже погиб в битве за город. А все десять сыновей…

Кайшер замолчал.

Слова закончились так резко, будто он наткнулся на стену.

– Всех нас уже приняла земля, – все же договорил он. – Так считала мать. И, пожалуй, была права. Одних похоронили в царской усыпальнице. Других – где пришлось. Саркофаг для меня возвели за оградой кладбища, как для величайшего преступника.

Он усмехнулся, но улыбка вышла пустой.

– Ладно, Айлин, прости, пожалуйста… я обещал экскурсию, а в итоге рассказываю тебе о древней трагедии.

– Почти любые прошедшие через века истории – это трагедии. – Я нерешительно, но все же положила руку на его ладонь. – Просто конкретно для тебя это еще не стало историей.

А еще потому, что это не просто имя царицы из прошлого.

Это имя матери.

Кайшер посмотрел на мою руку. Не убрал свою. Но и не накрыл мою ладонь сверху – будто боялся, что даже такой жест окажется лишним.

Некоторое время мы молчали. Внизу бело-красный сад был неподвижен, обломки василиска казались частью старой скульптурной композиции, и только ветер трогал легкие занавеси в арках ротонды.

– У тебя есть еще какие-то вопросы? – спросил он наконец.

– Самый последний… прости, если что. Но из того, что я знаю, василиска создать может только дракон. Причем дракон-маг.

– Ну да, – кивнул Кайшер, видимо все еще пребывая в воспоминаниях. – Моя мать была драконицей.

– Что?!

Он перевел на меня посветлевший взгляд и вдруг усмехнулся:

– О, видимо, я тебе не рассказывал историю своей семьи.

– Я знаю лишь то, что ты последний из выживших принцев почти вымершей расы, – честно призналась я. – Та самая история, которую мы недавно обсуждали, почти не сохранила информации о Ламирии.

– Что весьма странно, не находишь? – насмешливо хмыкнул Кайшер. – С таким-то количеством рас-долгожителей. Это для людей пятьсот лет много, а для эльфов, например, – недавнее прошлое.

– Ну, тут, полагаю, проблема в том, что историю написали победители. И несмотря на то, что везде говорили, будто ламиры начали войну первыми, все же эльфы вели ее так, что, по сути, устроили геноцид.

– Да, это явно плохо соотносится с их актуальным образом на международной арене. В общем, Айлин, расскажу тебе историю… почти сказку.

– Страшную?

– Всенепременно. И грустную.

Он опустил взгляд на Сад Царицы, на мертвые деревья, на белую траву, на место, где когда-то, видимо, все было совсем другим.

– Жили-были два царя, – сказал Кайшер тихо. – Один ламир. Другой дракон. И какое-то время им даже удавалось делать вид, что двоевластие возможно.

– Какое-то время? Очень вдохновляющее начало сказки.

– Я предупреждал, что она будет грустной.

Кайшер чуть повернулся, опираясь бедром на каменные перила ротонды. Отсюда весь Сад Царицы лежал перед нами, бело-красный, неподвижный, слишком красивый для места, где когда-то умерло столько живого.

– Ламирский царь занимался внутренним устройством страны, законами, магией, двором, торговлей, союзами. Царь-дракон же – границами, войском и внешней безопасностью. Так, во всяком случае, это объясняли детям в нашем прекрасном государстве, да славься сотворивший это чудо Многоликий. – Кайшер сделал какой-то очень характерный, похожий на религиозный жест, явно показывающий, что некогда так благодарили божество. Но в его интонациях был лишь сарказм, никакого пиетета…

И с таким настроем он собирается что-то просить у Многоликого? Потренировался бы, что ли.

– В общем, звучало хорошо, Айлин, но на деле все было сложнее. Драконы не хотели быть просто мечом в чужой руке, а ламиры не любили, когда меч начинал высказывать мнение о том, куда его направляют.

– И твоему отцу это не нравилось?

Кайшер усмехнулся.

– Царственному Краншарху не нравилось многое. Особенно то, что кто-то рядом с ним тоже имел право называться царем.

Я медленно повторила про себя имя. Жесткое. Колючее. Совсем не похожее на имя «Кайшер». И не похожее на «Ксилот» тоже.

– Он был плохим царем?

– Нет, – неожиданно ответил Кайшер. – Если бы он был просто плохим царем, все было бы проще. Он был умным, сильным, волевым и почти всегда понимал, чего хочет. Именно такие обычно и причиняют больше всего вреда.

Очень невеселая мысль.

Особенно когда сказана сыном.

– Краншарх считал драконов грубыми вояками, – продолжил он. – Полезными, когда нужно удерживать границы, и невыносимыми, когда они начинали вмешиваться в дела столицы. Он терпел второго царя, потому что иначе страна развалилась бы слишком быстро. Но терпеть – не значит уважать.

– Но все равно женился на драконице?

Кайшер посмотрел вниз, туда, где между красными деревьями серебрились дорожки сада.

– Да. Индегерда была сестрой драконьего царя. Драконицей. Магом. И, насколько я понимаю, достаточно разумной женщиной, чтобы не хотеть становиться женой Краншарха.

– Но стала.

– Да.

– Вряд ли добровольно? – понимающе хмыкнула я.

– Он ее украл. И женился.

– И никто ничего не сделал? – поразилась я.

Ну как же, сестра целого царя! Правда, спер ее другой такой же царь…

Кайшер горько улыбнулся.

– Сделали. Сначала пытались вернуть. Потом требовали расторжения брака. Потом угрожали конфликтом. Потом выяснилось, что царица беременна.

Меня передернуло.

Кайшер заметил, но не стал смягчать. И правильно. В этой истории смягчать нечего.

– У ламиров был артефакт, – сказал он. – Очень древний. Его считали даром Многоликого. Одно из свойств – возможность союза с женщиной любой расы. Биологически, магически. Если женщина вынашивала ребенка ламира, связь закреплялась. В правильных руках это позволяло заключать союзы между расами. В руках моего отца стало способом узаконить насилие.

Я не сразу нашлась, что сказать.

Может, потому что слишком хорошо понимала разницу между «защитой», «браком», «долгом» и клеткой, которую этими словами обтягивают, чтобы она выглядела приличнее.

– Драконий царь не смирился, – продолжил Кайшер. – Но Индегерда уже была в Садовом дворце. Учитывая, что первые годы, проведенные матерью в качестве царицы, она почти не выезжала, полагаю, Садовый стал комфортабельной тюрьмой.

– А Краншарх?

– Краншарх сказал брату моей матери, что если ему не нравится новое положение дел, он может покинуть Ламирию.

Я недоверчиво посмотрела на него.

– Вот так просто?

– Нет, конечно. Наверняка там были речи, ультиматумы, совет, взаимные обвинения и множество народа в парадных одеждах. Но смысл был именно такой.

– И он ушел?

– Ушел. И с ним ушла большая часть драконов.

– К эльфам? – Я вспомнила поведанный мне уже ранее исторический экскурс.

– К эльфам. Заключили контракт на охрану уже их приграничья. Драконы всегда были слишком ценным военным ресурсом, чтобы долго оставаться без предложений. Эльфы получили защиту. Драконий царь получил пространство, где мог сохранить свой народ и не склоняться перед Краншархом. Ламирия получила дыру там, где раньше была половина ее силы. Отец был в ярости.

– Но сам же их выгнал!

– Люди редко любят последствия собственных решений. Ламиры тоже.

– Но почему ламиры напали на эльфов? Или это не так?

– Почему же? Именно так, но нападение было скорее последней, отчаянной попыткой хоть что-то изменить. Потому что эльфы упорно делали вид, что не имеют к нашему вымиранию никакого отношения.

– А они имели?

– Помнишь зиморосль?

– Ну… да…

– Ее привез я.

– Но вроде бы она вредная.

– Я не знал… для меня это был подарок друга-эльфа на окончание учебы, когда я должен был возвращаться в Ламирию.

– А ты оттуда уезжал на обучение? И к эльфам?!

– Хотел учиться целительству. Ну и, думаю, мать подтолкнула меня, – сказал Кайшер. – Не прямо. Но она дала мне письма. Украшения, которые можно было продать. И карту безопасного маршрута.

– Хорошая женщина.

– Да.

Он согласился слишком просто.

И от этого в груди стало тесно.

– Эльфы встретили меня прекрасно, – продолжил Кайшер. – Слишком прекрасно, как я понял позже. Образование, доступ к библиотекам, лабораториям, преподаватели, которые восхищались моими вопросами, а не называли их дерзостью. И друг.

– Друг?

– Лаэрт Эннис. Самый понимающий эльф на свете. Разумеется, сейчас я осознаю, что это была слишком удачная случайность.

Сложить два и два было достаточно просто, потому я сочувственно поинтересовалась:

– Его тебе подсунули?

– Почти наверняка. Есть, конечно, небольшая вероятность, что Лаэрт сам не знал, что собой представляет зиморосль, но учитывая, что он больше никогда не отвечал на мои письма… Думаю, Лаэрт все знал. Мы учились вместе несколько лет. Лаэрт умел слушать. Умел спорить так, чтобы я чувствовал себя не оскорбленным, а равным. Умел восхищаться ровно там, где мне хотелось, чтобы мной восхищались. И никогда не давил. Давление я бы заметил. А вот понимание…

– Понимание опаснее.

– Намного.

Кайшер отвернулся к саду.

– Когда я должен был возвращаться в Ламирию, он подарил мне цветок в небольшом сосуде с землей. Красивый, необычный… я никогда такого не видел. Белый по краям, голубой у сердцевины, с серебристыми прожилками. И сказал: «Посади в саду, Ксилот. Будешь смотреть и вспоминать, что где-то далеко у тебя есть друг».

Кайшер усмехнулся одними губами и указал вниз, на белую траву Сада Царицы.

– Я посадил его здесь. В саду матери.

Повисла тяжелая пауза.

– И что было потом?

– Сначала ничего. Потом цветы начали разрастаться, и через пару лет они были уже не только здесь. У воды, в низинах, на полях и вдоль каналов. Это даже сочли удачей! Новое растение, красивое, устойчивое, прижившееся в болотной почве.

– Никто не понял?

– Нет. Они не убивали сразу. Если так подумать, то эльфы изящны во всем, даже в убийствах.

– А зачем им это?..

Ну действительно, несмотря на то, что остроухие – весьма специфический и закрытый народ, они не производят впечатление злобного зла.

– Полагаю, доводить до повального истребления они не собирались, просто эффект оказался гораздо больше, чем планировалось. По факту ведь зиморосль – это не совсем цветок, а верхняя часть грибницы. А под землей ее сеть расходилась все дальше, отравляя почву, потом воду. Яд копился медленно. Потом почти перестали рождаться девочки, так как зиморосль угнетает какую-то частичку, отвечающую за женский пол будущего ребенка. А без женщин продолжение рода невозможно..

Он говорил ровно.

Слишком ровно.

– Когда связь наконец нашли, было уже поздно. А потом довольно быстро выяснили, кто привез первый цветок. Кто посадил его в Саду Царицы. Кто был достаточно глуп…

– Ты не знал.

– Да.

– Кайшер…

– Я не знал, – повторил он. – Но первый цветок посадил я.

Ветер тронул мои волосы, и я вдруг поняла, что все это время держу его ладонь.

Не крепко.

Но держу.

И он не убирает руку.

– Дальше был суд, и меня признали предателем. Убийцей. Причиной гибели будущего Ламирии. Приговорили к погребению заживо.

Я знала это.

Но знать и слышать от него – разные вещи.

– Остального я сам не видел, лишь читал в хрониках. – Кайшер посмотрел на дворец, на красные деревья, на белую траву, на обломки василиска внизу. – Истерия среди знатных семей Ламирии нарастала, начались брожения остальных оборотнических кланов. Объявление войны эльфам, которые, разумеется, отрицали все. Падение Иммерзиля. Охота на ламиров. Княжества оборотней на бывших землях Ламирии. Потом человеческое королевство, новые границы, новые учебники истории. Очень удобно, когда мертвые не спорят с победителями.

– А драконы?

– На каком-то этапе драконы ушли и от эльфов. Думаю, что-то заподозрили. Но, к сожалению, поздно. Притом внутри общества крылатых это не обсуждается.

Он замолчал, и я тоже некоторое время молчала. Но один вопрос все-таки не давал покоя, и я решилась задать его сейчас, понимая, что вряд ли когда-либо попробую снова.

– Кайшер… а почему вы не отомстили?

Он посмотрел на меня.

– Эльфам, – пояснила я. – Вас осталось мало, но не один же ты. Есть Фейн… да и остальные. Вы живете по несколько человеческих жизней, сильнее людей, богаче половины человеческой знати… Неужели за пятьсот лет никто не попытался?

Кайшер неожиданно усмехнулся, вот только веселья в этой усмешке не было.

– Пытались.

Ну конечно.

– Первые лет сто довольно активно. Убивали тех, кого считали причастными. Искали старые эльфийские дома, военных, магов, их потомков. Кто-то устраивал покушения. Кто-то финансировал чужие войны. Один из моих сородичей почти сорок лет посвятил тому, чтобы разорить род человека, который непосредственно участвовал в отравлении Иммерзиля.

– Получилось?

– Конечно. – Кайшер пожал плечами. – К тому моменту сам виновник уже давно умер. Его сын ничего не знал. Внук родился после войны. Зато мы приобрели еще одну влиятельную семью, желавшую смерти всем ламирам без разбора.

Да, не самый впечатляющий результат.

– А потом?

– Потом нас становилось все меньше. А эльфов меньше не становилось.

Он сказал это совершенно спокойно, и, наверное, именно поэтому фраза прозвучала особенно страшно.

– В какой-то момент пришлось решить, чего мы хотим больше: чтобы эльфы тоже хоронили своих или чтобы хоть кто-то из нас дожил до дня, когда появится шанс все исправить.

– И вы выбрали второе.

– Не все. Но те, кого ты сегодня знаешь, – да. Собственно за это меня не любят тоже, потому что именно я после пробуждения стал пытаться вернуть хрупкое равновесие. Чтобы тех, кто остался, больше не трогали… пришлось много с кем договариваться.

Не представляю, как ему было первые годы.

Вот просыпаешься ты, виноватый в гибели своей расы, и делаешь все, для того чтобы прервать священную вендетту. Как его не прибили вообще?

Кайшер молчал, и мне тоже было нечего добавить. Все фразы утешения казались невероятной банальщиной.

Слишком много всего было в этой истории.

Отец, который украл женщину и назвал это браком.

Сын, который хотел свободы, а принес домой смерть.

Истребление целой расы и наказание Многоликим ее остатков из-за того, что они не оценили его «подарочек» двоевластия и не сохранили страну. И все это – из-за маленького красивого цветка…

Некоторое время я просто стояла рядом.

Не утешала.

Наверное, потому что сама не знала, можно ли.

Чужую боль нельзя закрыть правильной фразой, как дырку в стене.