Глава 22

Разговоры по душам – странная штука.

С одной стороны, они безусловно способствуют сближению, а с другой, наоборот, ширят пропасть, потому что ты просто не знаешь, какими словами выразить свои чувства. Если с тобой поделились чем-то более серьезным, чем детские обиды и юношеские недопонимания.

Любое слово или фраза кажутся слишком банальными. Да еще вдобавок тянут за собой вредное в таких ситуациях чрезмерное сочувствие. А Кайшер вообще-то меня использовать собирался!

И пусть в прошедшем времени, но все же…

Потому что мы все еще шли к храму Многоликого.

И вроде как меня даже уже не должны были грохнуть во славу доступа к дворцу, если просто капельки крови не хватит. А с другой – как понимаю, грохнут в таком случае папашу.

И тут вырисовывалась очень интересная морально-этическая дилемма.

Кажется, в умных психологических книжках это называют травмой свидетеля. Но если честно, то шибко травмированной я себя не ощущала. Скорее виноватой из-за того, что по идее должна была бы думать, как спасти папашке жизнь, а в итоге полностью положилась на судьбу в лице ламиров.

Не меня – и слава богу. Опять-таки любому богу: Многоликий – товарищ не слишком адекватный, судя по всему, и на него рассчитывать – себе дороже.

Но в любом случае, пока я терзалась мыслями на тему «что такое хорошо и что такое плохо», – мы шли.

Втроем.

То есть формально впятером, если считать Пусинду и моего отца, которого она волокла позади нас в виде связанной, грязной, крайне недовольной совы.

Иногда Арран подозрительно глухо стукался о колонны, поваленные плиты или остатки каменных оград.

– Пусинда, – не оборачиваясь, с угрозой в голосе протянул Кайшер.

– А я что? – немедленно отозвалась ухмара. – А я ничего.

Еще через десяток шагов снова раздался стук.

– Пусинда!

– Там камень внезапно выскочил! Он сам!

– Не переусердствуй.

– Умеренность – мое второе имя.

Никто ей не поверил, но, что характерно, никто ничего не сказал.

Спустя полчаса городской ландшафт окончательно сменился.

Садовый дворец остался позади вместе с бело-красными деревьями, каменными статуями и обломками василиска. Впереди Иммерзиль становился выше, строже и холоднее. Дороги здесь уже не петляли между павильонами, а сходились к одной широкой магистрали, выложенной светлым камнем с темно-синими жилами.

Царский дворец, наверное, был прекрасен, но потрясал воображение даже не сам его архитектурный ансамбль, а двери.

Вернее даже – врата! По-другому назвать это монументальное сооружение язык не поворачивался.

На створках переплетались змеиные тела, драконьи крылья, человеческие ладони и десятки звериных морд.

И ни одной ручки.

Конечно. Зачем древнему царскому дворцу что-то настолько пошлое и очевидное, как ручка?

Зато на уровне человеческого роста, ровно там, где обычные люди вроде меня ожидали бы найти хоть что-то функциональное, находился знак Многоликого.

Вырезанный прямо в металле створок – глубокий, сложный, с таким количеством линий, что взгляд постоянно цеплялся за новые детали.

– Вот он, – тихо сказал Кайшер. – Теперь кровь Голоса должна напомнить дворцу, кому он подчиняется.

Я сделала шаг ближе, уже машинально подтягивая рукав.

– Тогда давай быстрее.

Кайшер перехватил мою руку и тихо сказал:

– Нет.

Я замерла и посмотрела на него.

– В смысле «нет»? Зачем мы сюда шли тогда?

– Лучше начать сразу с господина Аррана.

Некоторое время я просто стояла, совершенно не понимая, что именно чувствую. Облегчение? Возмущение? Стыд за облегчение?

Немного отставший Фейн подошел к Пусинде, коротко кивнул ей и ослабил магические путы на Голосе Многоликого.

Сова дернулась, тело выгнулось, переломилось невозможным, но уже почти привычным образом – и через мгновение на каменных плитах перед вратами лежал мой отец.

Грязный.

Измученный.

По-прежнему связанный по рукам и ногам, но все равно смотрящий с ненавистью и презрением.

– Айлин, – прохрипел он.

Я невольно напряглась.

– Неблагодарная дрянь, – выплюнул Арран, полностью оправдывая мои предчувствия. – Думаешь, это тебя спасет?

Вот и поговорили.

Я ждала, наверное. Не знаю чего именно – раскаяния, попытки, хоть чего-нибудь человеческого. Не дождалась.

– Я не знаю, – честно сказала я. – Но пока выглядит лучше, чем твои планы.

Он дернулся в путах, зло скривив губы.

– Мои планы были единственным способом сохранить род! Думаешь, теперь я тебя пожалею? Не с первого раза, так с десятого получится пересадить демонов дар!

– Теперь? – на всякий случай уточнила я. – Насколько помню, вы и раньше не особо планировали меня жалеть.

– Девчонка, у великих родов нет времени на сопли!

Кайшер чуть повернул голову к Фейну.

– Давай его.

Фейн подтащил совиного лорда к вратам, поставил вертикально и прижал к камню. Взял его за запястье. Арран зашипел:

– Не смейте! Я Голос Многоликого! Я избран и благословен!

– Именно поэтому, – спокойно сказал Кайшер, доставая тонкий ритуальный нож, – ты сейчас и пригодишься.

– Проклятый ламир…

– Несомненно.

Кайшер подошел к знаку на вратах вплотную. На миг его лицо стало совсем чужим – не холодным даже, а словно каменным. Если бы Кайшер сейчас обернулся статуей, то его можно было бы сразу ставить в семейную галерею. Таким, наверное, и должен был выглядеть последний принц мертвой страны у дверей собственного дворца.

Он поднял нож.

– Что кровью закрыто, кровью да откроется, – произнес он нараспев. – Что Голосом запечатано, Голосом да будет открыто. Что принадлежало Многоликому, пусть узнает его след. Что принадлежало Ламирии, пусть вспомнит ее кровь.

И коротко полоснул ножом по ладони Аррана, которую подставил ему Фейн. Совиный лорд грязно выругался. Кровь выступила темными каплями, и Кайшер, не меняясь в лице, прижал его раненую ладонь к углублению в центре знака.

И знак Многоликого вспыхнул.

Серебряные линии побежали по створкам, заполняя крылья, лапы, морды, ладони, змеиные изгибы. Звериные глаза один за другим раскрывались в металле, и на мгновение мне показалось, что все эти лица смотрят не на Аррана.

На меня.

Я отступила на полшага.

Кайшер тут же оказался рядом.

– Все хорошо, – сказал он тихо.

Хотелось спросить, откуда ему знать.

Но врата дрогнули.

Глухо, тяжело, так, будто просыпалось не здание, а гора. Камень под ногами слегка завибрировал. Воздух стал плотнее, наполнился запахом сырости, пыли и чего-то острого, грозового.

Арранову ладонь оттолкнуло от знака. Фейн тут же рывком отдернул его и без лишних церемоний уложил у стены.

И огромные створки начали расходиться.

Медленно.

Величественно.

– Получилось, – выдохнула я.

– Получилось, – подтвердил Кайшер.

Фейн отряхнул руки и посмотрел на раскрытые врата с выражением человека, который все еще предпочел бы не входить.

– Прекрасно. Предлагаю не затягивать и проследовать к внутреннему храму.

– Поддерживаю, – сказала я. Мне тоже очень хотелось закончить эту увлекательную экскурсию.

– А с этим что? – спросила Пусинда.

Мы все обернулись.

Арран лежал на боку у стены, тяжело дыша, и все еще смотрел на меня с такой ненавистью, будто я лично украла у него будущее. Хотя, наверное, именно так он и считал.

– Оставим у ворот, – сказал Кайшер.

– Оставим? – переспросила Пусинда.

– Да.

– Просто оставим?

– Пусинда.

– Нет, я уточняю. – Ухмара склонила голову набок. Желтые глаза стали слишком яркими. – Вы с ним цацкаетесь?

Фейн медленно повернулся к ней.

– Не начинай.

– Пальчик укололи, – продолжила Пусинда почти возмущенно. – Кровушки взяли. Аккуратненько в сторонку положили. А мразь же?

Никто не ответил.

Потому что Арран, к сожалению, выбрал именно этот момент, чтобы снова открыть рот.

– Тварь болотная, – прохрипел он, глядя уже на Пусинду. – Думаешь, они с тобой дружат и считают за равную? Нечисть всегда остается нечистью. Рабской дрянью. Хозяева меняются, а цепь остается!

Пусинда замерла.

– Пуся, – осторожно сказала я.

Поздно.

Серая сила метнулась так быстро, что я не успела ни вдохнуть, ни закричать.

Аррана сорвало с камня и швырнуло в стену.

Удар получился глухим, страшным, окончательным. Тело ударилось о бело-голубую плиту, сползло вниз и ничком упало на плиты площади.

Пусинда зависла над ним и демонстративно отряхнула ладони, как после тяжелой работы.

– Вот так надо, – сказала она. – А не пальчик.

– Пусинда. – Голос Кайшера стал низким и опасным.

– Что? – Она обернулась с искренним недоумением. – Мразь же? Мразь. Ты сам подтвердил, притом неоднократно. Насильник и урод! Я вообще не понимаю, почему вы так долго обсуждали очевидное.

Фейн первым подошел к телу, присел, коснулся шеи Аррана.

Помолчал.

– Мертв.

Я смотрела на неподвижную фигуру у стены. И ждала от себя каких-то эмоций.

Ужаса от случившегося на глазах убийства.

Страха.

Облегчения.

Хоть чего-нибудь правильного!

Но внутри было пусто. Просто пусто, как в комнате, из которой наконец вынесли слишком большой шкаф, загораживавший окно.

Пусинда фыркнула.

– Что вы на меня смотрите? Я древняя хтонь. У меня с моралью отношения декоративные.

– Заметно, – сухо сказал Фейн.

– Спасибо.

Кайшер молчал еще несколько ударов сердца, а потом медленно выдохнул и сказал:

– Потом.

– Потом что? – уточнила Пусинда.

– Потом мы обсудим твое прямое неповиновение.

Ухмара услужливо поклонилась и самым благолепным голосом ответила:

– Как скажешь, хозяин.

Ламир ничего не ответил. Взял меня за руку и потянул вперед, под темные своды дворца.

– Извини, что прошу идти со мной дальше, но оставлять тебя ждать на площади считаю более опасным.

– Можно было бы оставить со мной, – невинно предложил Фейн.

– Можно, – спокойно согласился Кайшер.

И мы пошли дальше. Видимо, все же нельзя!

Вообще посмотреть было на что, и даже если бы мне предложили выбор, то я бы отправилась с ним. Как это вообще возможно – стоять на пороге такого исторического чуда и не шагнуть внутрь?

Огромный вестибюль уходил вверх на несколько этажей. По стенам тянулись галереи, соединенные лестницами и воздушными переходами.

Высокие колонны поднимались к потолку, где в синеватой полутьме едва угадывался круглый купол. И везде был тот же бело-голубой камень, только здесь он казался не мягким и живым, как в Садовом дворце, а холодным.

Парадным.

Царским.

Но почти сразу мы свернули в какой-то неприметный коридор и вот уже пять минут двигались по нему. И он совершенно разочаровывающим образом не демонстрировал красот!

– А куда мы теперь идем? – первой полюбопытствовала Пусинда. – Нет, пойми правильно, я не в укор, просто почему-то думалось, что святилище Многоликого поближе…

– Нам нужно не парадное, а личное, – спокойно ответил Кайшер.

– Почему это?

– Отец страдал паранойей и хранил артефакт поближе к себе. А парадное святилище, как можно понять, было чрезвычайно проходным местом.

– Мало ли, игрушку сопрут? – понимающе хмыкнула нечисть.

– Ты зря иронизируешь. Артефакт действительно невероятно ценная вещь, дарованная главам кланов каждого вида оборотней, – серьезно сказал Кайшер. – Артефакт позволяет любому, кто его коснется, обратиться к Многоликому напрямую – если, конечно, у него хватит сил заплатить цену. Иногда это сила. Иногда память. Иногда часть звериной сущности. Зависит от глубины контакта и от того, сочтет ли божество уместным ответить.

– Какой дружелюбный способ помолиться. Теперь становится понятнее, почему Голос так важен.

– Верно. Обычно для обращения к Многоликому призывали Голос. Но если Голоса не было рядом, если он умер, исчез, слишком юн… Или если возникали сомнения, что он передает именно волю бога, а не свою собственную. В таких случаях артефакт позволял обратиться напрямую.

– И заплатить за недоверие.

Кайшер посмотрел на меня.

– Да.

Тут заговорил доселе молчавший и шедший за нами Фейн.

– Мы же сможем вынести артефакт, не так ли? Вне зависимости от итогов переговоров.

– Сможем, – чуть помедлив, кивнул Кайшер.

– Отлично. И ты же понимаешь, что вряд ли имеешь на него приоритетное право? Несмотря на то, что у тебя уже есть та, на ком его можно применить.

На меня очень выразительно посмотрели:

– О чем это вы? – тут же насторожилась я.

Ответил, впрочем, даже не декан, к которому я обращалась, а все тот же красноволосый:

– У артефактов, которые Многоликий даровал главам клана каждого созданного им вида, было секретное, очень полезное для расы свойство. Ламиры всегда достаточно тяжело размножались за пределами своего вида, а царской семье надо было иметь возможность вступать в браки не только с ламирками, но и с другими расами. А после проклятия свойства артефакта пополнились еще и тем, что женщина, с которой ламир имеет связь, его не забудет.

– Кажется, именно благодаря ему царь и смог жениться на драконице, – вспомнила я недавний рассказ Кайшера.

– Именно, – кивнул Фейн. – А нам, как ты понимаешь, сейчас очень дорога возможность хоть на ком-нибудь результативно жениться.

Формулировочка-то какова!

– Я смотрю, жизнь и история ничему вас не учат, – вслух восхитилась за меня Пусинда. – Как только появляется возможность, сразу охота кого-нибудь да довести до результата!

Фейн усмехнулся, ничуть не смутившись.

– Я говорю о выживании вида.

– О, как удобно, – протянула Пусинда. – Слово «выживание» такое большое, красивое. Им можно прикрыть почти любую мерзость, и она сразу станет стратегической необходимостью.

Я невольно посмотрела на Кайшера.

Он остановился и, повернувшись к Фейну, спокойно сказал:

– Артефакт не будет применен к Айлин без ее согласия.

– Кайшер…

– Ни к Айлин, ни к любой другой женщине, которую удастся поймать, уговорить, купить, впечатлить древней трагедией или прижать к стенке судьбой нашего народа.

– Ты понимаешь, что говоришь? – спросил Фейн уже без насмешки.

– Да.

– Нас осталось десять.

– Я помню.

– Некоторые из нас держатся хуже других.

– Я помню.

– А некоторые почти не держатся.

– Я помню, Фейн.

Красноволосый ламир несколько мгновений смотрел на него с тем самым выражением, по которому становилось понятно: за всем его раздражающим цинизмом все-таки скрывается боль. Старая, глубоко загнанная, но не исчезнувшая.

– Тогда объясни мне, – тихо сказал он, – ради чего мы вообще идем дальше?

Кайшер ответил не сразу.

Я вдруг поняла, что тоже жду ответа. Очень жду. Потому что одно дело – красивые слова на кухне, и совсем другое – здесь, в коридорах древнего дворца, в шаге от шанса на лучшую жизнь для одних. И на принуждение для других.

– Ради шанса, – наконец сказал Кайшер. – Не ради повторения того, что однажды нас погубило.

Фейн медленно усмехнулся.

– Какая красивая фраза. То, что твой отец был редкостным самодуром, который не смог сначала уговорить невесту, а после этого договориться с царем-драконом, еще не делает эту ситуацию трагедией, на которой надо учиться и ни в коем случае не повторять.

– Не начинай, – предупредил Кайшер, по-прежнему не сводя с него глаз. – И помни, что мы идем не столько за артефактом, сколько за самой возможностью поговорить с богом и попросить снять проклятие.

Фейн отвернулся первым.

– Как скажешь, последний принц. Но если Многоликий откажет, этот разговор придется продолжить уже не в романтическом ключе.

– Продолжим, – сказал Кайшер и, повернувшись, двинулся дальше.

Я торопливо последовала за ним, лопатками ощущая тяжелый, нехороший взгляд северянина.

* * *

Коридор вывел нас в зал.

Он был круглым, с высоким куполом, уходящим в темноту. Вдоль стен стояли статуи – не в рост, а огромные, почти великаньи. Я насчитала десять фигур, прежде чем сбилась.

– Зал царей, – кратко пояснил ламир.

Ничего себе у них тут «картинная галерея»…

После выхода из зала нам открылась широкая, светлая анфилада, за окнами которой виднелся внутренний двор. Я остановилась, разглядывая его сквозь пыльное стекло. Когда-то здесь, наверное, били фонтаны и пели птицы. Теперь только сухие русла и голые ветви.

– Водный сад, – сказал Кайшер, не оборачиваясь. – Мама его любила. Говорила, что вода успокаивает мысли.

Я ничего не ответила, только еще раз посмотрела на пустые чаши и пошла дальше.

Наконец мы достигли малого святилища:

Ну как малого…

Когда звучит слово «личное», да еще и в противовес слову «парадное», то ожидаешь увидеть нечто относительно скромное – хотя бы в плане размеров.

Но нет.

Прямо рядом с комнатами, которые Кайшер назвал личными апартаментами царя Краншарха, располагался зал. Даже залище! С потолком настолько высоким, что верхушки колонн терялись в полутьме, и с самими колоннами – их было не меньше двадцати, и на каждой были выгравированы звериные морды.

Я остановилась у первой и задрала голову.

Дракон сидел на самом верху, обхватив когтями капитель. Крылья сложены, голова опущена, хвост свободно обвивал гладкий столб. Ниже дракона в камне проступала волчья голова с оскаленными клыками. Сбоку от него я заметила крупную кошку – кажется, рысь или снежного барса. А еще медведя, лису, оленя с ветвистыми рогами… И сову, широко расправившую крылья.

– Красиво, – пробормотала я почти себе под нос.

– Некогда детей Многоликого было очень много, – так же тихо ответил Кайшер.

И, судя по тому, что я читала, – осталась в лучшем случае пятая часть… Естественный отбор или пренебрежение создателя?

Впрочем, вопрос был риторический, потому мы просто пошли дальше.

В конце зала располагался трон.

Пустой трон, к которому вели пять широких ступеней из темного камня. Высокая спинка, округлые подлокотники и ни единого украшения, кроме знака Многоликого, выбитого прямо в спинке.

Возле ступеней стоял постамент.

На нем лежал какой-то маленький предмет.

Кайшер озадаченно нахмурился и замедлил шаг.

– Что такое? – спросила Пуся.

– Здесь что-то не так, – тихо ответил он, оглядывая пустой трон. – Должно быть что-то еще.

Но ухмару это не проняло, и она беспечно сказала:

– Ну, статуя пропала, например? Или устал сидеть и пошел чай пить? В любом случае отчетливо вижу артефактик, стало быть, раз у нас есть Голос, то надо как можно скорее все же дозваться вредного божка и попросить перестать вас гнобить!

– Не богохульствуй, – осуждающе посмотрел на нее Фейн.

– Это не богохульство, – возразила Пусинда. – Это конструктивная критика его управленческих способностей. Половина видов повымирала, а другая едва не передралась. Он же умеет слышать, нет? Пусть слышит.

– Доиграешься когда-нибудь. – В голосе красноволосого появились откровенно угрожающие нотки.

Но Пусинду, кажется, это ни капли не смутило. Она уже кружила вокруг постамента, разглядывая артефакт с нескрываемым интересом, и от ламира просто отмахнулась:

– Молчу, молчу.

– Никогда бы не думал, что такое уместно сказать, но тебе очень повезло, что ты урожденная нечисть, – вздохнул Кайшер. – Вряд ли тебя покарают.

Он прошел вперед и встал у постамента, жадно, даже с каким-то недоверием рассматривая лежащий на нем медальон.

– Перестанем спорить. Главное, что мы наконец-то как никогда близки к цели.

Он осторожно взял серебристую цепочку и, не касаясь артефакта, поднял его на уровень глаз.

Не поняла…

– Ты собираешься говорить с Многоликим сам? – подозрительно уточнила я.

– Ну да. – На меня даже как-то непонимающе посмотрели, словно не понимая смысла вопроса, если все и так очевидно.

– Но есть же я!

И я думала, что для этого-то он меня и привел!

– Есть, – терпеливо согласился Кайшер. – Но я обещал не использовать тебя как средство для достижения цели. Значит, если есть способ обратиться без тебя, я должен попробовать.

– И платить за это годами жизни?

Притом ладно бы только ими!

– Они не настолько ценные, как тебе может показаться, – едва заметно улыбнулся Кайшер, и от уголков его глаз разбежались лучики-морщинки. – Не переживай, Айлин.

– Ну нет! – решительно отмела я. – Это уже благородное самодурство, если хочешь знать. Мы уже пришли, и я готова. Что вообще надо делать?

В наш тесный ругательный междусобойчик вовлекся Фейн с провокационным вопросом:

– А кто сказал, что делать надо тебе? – Он шагнул вперед и, подхватив меня под локоть, увлек за собой… вверх по ступеням. – И вообще, можно было бы и понять, что раз есть трон, то кто-то на нем должен сидеть.

– Трон для бога или для того, кто является его аватаром, – резко сказал Кайшер. – Голос не может на него садиться.

– Верно, Голос стоит ЗА троном в отсутствии божества, – весело согласился красноволосый ламир, по-прежнему продолжая меня тянуть за собой. – Но сегодня у нас такой прекрасный набор, так что, пожалуй, можно и посидеть, и постоять!

– О чем ты? – напряженно спросил Кайшер.

– Ты всегда был не чужд базовой эрудиции, так что сейчас догадаешься, – щедро пообещал Фейн.

Мы как раз оказались на верхней площадке. Заботливо поставив меня рядом с троном, Фейн миг помедлил и уселся на него.

К моему удивлению, ламирский принц не стал рычать на него за святотатство, совершенное путем размещения задницы на божественном троне. Лишь долго смотрел. И становился все бледнее…