Глава 26

Следующий день прошел достаточно насыщенно. Я выбралась в Хармар и увиделась с приехавшей мамой и дядей Теодором.

Мы встретились в небольшом кафе в центре городка.

Мама сидела за столиком у окна, прямая как всегда, в светло-сером платье с кружевным воротником, и смотрела на улицу. С тем выражением лица, которое у нее бывает, когда она думает о чем-то не слишком приятном, но держит себя в руках. Рядом с ней устроился дядя Тед, круглый, теплый, в добротном пиджаке нараспашку, с чашкой чего-то горячего в руке. Он первым меня заметил.

– Айлин! – И уже поднимался навстречу, расплываясь в знакомой улыбке. Сколько себя помню, она всегда означала, что все хорошо и сейчас будет еще лучше. – Какая ты сегодня необычная!

Это он про волосы и глаза.

– Дядюшка, здравствуй! Сейчас все расскажу, и про это тоже!

Мама тоже поднялась, шагнула ко мне, и через секунду я уже была в ее объятиях, вдыхая знакомый запах духов.

– Дочка, – тихо сказала она. Больше ничего. Просто «дочка». Но я прижалась еще ближе и даже прикрыла глаза.

Мы сели, и официантка принесла чай, пирожные, тонкие ломтики лимона и маленькую вазочку с вареньем.

Я рассказывала – много, сумбурно, иногда путаясь в очередности событий, – а они слушали. Мама не перебивала, хотя и знала уже треть этой истории, лишь иногда сжимала мои пальцы. Дядя Тед хмурился, качал головой и задавал уточняющие вопросы. Благо ответы на них я уже давно продумала, так как рассказывать ему мамину тайну не собиралась.

Об этом и о том, что изначально Чару Аррану меня вручила тетя… Очень уж не хотелось расстраивать близкого и любимого человека. Это для меня Морвенна Рейнвуд – злая тетка, которая осложняла мне жизнь, а вот для дяди Теда – жена. Если не любимая, то уж точно уважаемая и лелеемая.

Да и судя по тому, что мама не добавляла эту информацию в мой рассказ, она тоже посчитала, что пока мы про это говорить не станем. Тем более что, к сожалению, наказать леди ректора было очень сложно.

Но и без тети в моей истории хватало поводов для переживаний!

Дядя Тед охал, багровел, бледнел, снова багровел и несколько раз принимался говорить: «Да как же это…», но каждый раз сбивался и замолкал, потому что «это» было слишком большим и неудобным, чтобы уложиться в одну приличную фразу.

– В любом случае, – сказала я, когда основная часть рассказа была закончена, – я не собираюсь ехать в клан и становиться там Голосом. Но официальное признание мне нужно. И маме тоже. Если все будет оформлено правильно, нас уже не смогут так просто спрятать, выдать замуж, признать незаконными или объявить чьей-нибудь собственностью.

– Собственностью! – возмутился дядя Тед так, что за соседним столиком кто-то вздрогнул.

Мама мягко коснулась его рукава.

– Тише, Теодор.

– Тише? Элиза, как я могу быть тише, когда речь идет о таком?

– Именно поэтому.

Он выдохнул, сжал кулаки на коленях и наконец кивнул.

– Хорошо. Хорошо… Я помогу. Все, что потребуется, мои дорогие. Юристы, документы, сопровождение, переговоры… Айлин, девочка моя, ты только скажи!

– Скажу, – пообещала я. – Спасибо, дядя.

И впервые за долгое время мне стало немного легче.

Не потому, что дядя мог все решить.

А потому, что рядом были люди, которые искренне, без всяких оговорок были на моей стороне.

Потом разговор, как ни странно, свернул к тете Морвенне.

– У меня-то новость, кстати! – вдруг сказал дядюшка. – Твоя тетя подала на развод!

Я моргнула.

– Правда?

– Да. – Он тяжело вздохнул, но выглядел при этом совсем не так, как должен выглядеть мужчина, от которого уходит жена.

То есть не убитым.

Не раздавленным.

Скорее… воодушевленным.

Будто где-то далеко впереди наконец увидел дверь, которую раньше боялся даже искать.

– Это, конечно, печально, – сказал дядя Тед.

Мама подняла на него взгляд.

– Теодор.

– Что? – Он смутился. – Я же говорю, печально.

Я посмотрела на маму и неожиданно заметила, как ее улыбка стала чуть более натянутой, словно кукольной. Такой же милой, никто другой на эту искусственность не обратил бы внимания.

Но я-то свою мать знала.

Дядя Тед этого, кажется, не заметил. Он еще немного поговорил о формальностях, письмах, имуществе, семейных юристах, потом вдруг спохватился, взглянул на часы и поднялся.

– Простите, дорогие, но у меня еще одно дело в Хармаре, – сказал он, поправляя жилет. – А вам, я уверен, наверняка надо посекретничать без лишних ушей.

– Теодор, – мягко укорила мама.

– Что? – Он развел руками с самым невинным видом. – Я человек деликатный. Иногда даже вовремя ухожу.

Я не удержалась и улыбнулась.

Дядя наклонился, поцеловал матушке руку, потом тепло сжал мое плечо.

– Элиза, наш обратный телепорт в шесть вечера.

– Да, спасибо, Тео.

Он еще раз посмотрел на нас обеих, тревожно, ласково и как-то слишком внимательно, а потом все-таки ушел.

Когда дверь за ним закрылась, за столом стало тише.

Не неловко.

Просто так, как бывает, когда вместе с человеком из разговора уходит часть шума, а остается то, о чем действительно надо спросить.

Я некоторое время крутила чашку в руках, потом все-таки подняла глаза на маму.

– Тебя тревожит развод тети?

Мама посмотрела на меня поверх чашки.

– Не сам развод.

– Тогда что?

Она поставила чашку на блюдце.

– То, что Теодор, получив свободу, может решить сделать мне предложение.

– Но ведь это не обязательно плохо, – осторожно сказала я. – Он добрый. Заботливый. Он тебя любит, это очевидно.

– Айлин, ты еще так юна. – Мама ласково улыбнулась, и в этой улыбке была та особая, снисходительная нежность родителя. – Я не стану объяснять подробно – есть уроки, которым веришь, только если преподаны они тебе самой.

– Нет уж, скажи!

Она помолчала еще немного.

– Есть такие мужчины, которые являются прекрасными друзьями. Отличными товарищами и добрыми знакомыми. Но вот в семье, с самыми близкими, они часто бывают иными.

Я вспомнила обмолвки из разговора с теткой – про усыновление, про запреты, про то, как Теодор умел закрывать двери, когда это было нужно ему.

– Хочешь сказать, что он может быть домашним диктатором?

– Не обязательно именно так. – Мама снова провела пальцем по ободку чашки. – Просто не стоит забывать, что Тео очень по-особенному ко мне относится. Почти возвел на пьедестал. А я живая женщина, Айлин. У меня есть недостатки, страхи, привычки. Желания, которые не обязаны совпадать с чужими ожиданиями! И я совсем не знаю, каким он станет, когда во мне разочаруется…

Я молчала.

Почему-то это оказалось неприятно взрослой мыслью: любит – не значит хорошо, добрый – не значит безопасный, а если смотрит с обожанием – совсем не значит, что не причинит боли.

Матушка спокойно смотрела в окно, как будто давно все обдумала и пришла к выводу, который ей не нравится, но с которым придется жить.

– Может, не разочаруется, – сказала я тихо.

– Может, – согласилась мама. – Опять же, боюсь, что тяжело состязаться с памятью. Твой отец был почти идеален для того, чтобы с ним можно было конкурировать. Хотя Тео действительно хороший…

Она подняла взгляд и чуть улыбнулась – уже по-настоящему, не вежливо.

Мы помолчали.

– Ты умная, мам, – сказала я наконец.

– Просто старая, – возразила она. – Это разные вещи. Хотя иногда и совпадают!

– И та еще кокетка! Старая она!

– Не скрою, мне нравится, когда разубеждают, – усмехнулась мама и вдруг сменила тему: – Но что мы обо мне да обо мне… лучше расскажи, как у тебя дела с женихом. Судя по тому, что татуировка по-прежнему на тебе, вы все еще помолвлены, не так ли?

– Эм-м-м…

Я потерла бровь.

– Что-то не так? – тотчас встревожилась матушка.

И тут мне снова пришлось рассказывать, сделав попытку как-то собрать воедино свои эмоции и переживания. В целом это получилось даже проще, чем днем раньше, когда я пыталась объяснить суть проблемы Кайшеру.

Так что я говорила-говорила-говорила… и, как ни странно, с каждой фразой мне становилось немножечко легче.

Наконец закончив, я вздохнула и откинулась на спинку стула, нервно прикусив губу. Спросила:

– Как думаешь, я веду себя глупо?

– Я думаю, ты пережила слишком много за слишком короткий срок. И теперь пытаешься решить сразу все: кто ты, кому принадлежишь, чего хочешь, кому доверяешь и что делать с мужчиной, который оказался одновременно профессором, принцем, женихом и, насколько я понимаю, весьма привлекательной проблемой.

– Мама!

– Что? Я взрослая женщина, Айлин. У меня есть глаза.

Я закрыла лицо ладонью, а матушка тихо рассмеялась и продолжила:

– Я не говорю о крайностях, дочь. Не надо бежать от него или, напротив, бросаться на шею. Я говорю только одно: мужчина, который хочет быть рядом, должен не только восхищаться тобой и спасать тебя в болоте. Он должен уметь оставить тебе место для собственного решения.

– Видимо, проблема в том, что я никак не могу это решение принять.

Хотя будем честны, если процитировать того же Кайшера, то устроит его исключительно то решение, которое ему понравится!

– Тогда, возможно, просто стоит плыть по течению. Ну, если уж самой никак, то стоит довериться судьбе.

– Это же инфантильно, мам.

– Почему? Это тоже выбор. Любой вариант, где мы с достоинством принимаем последствия, – это выбор.

Я вздохнула и посмотрела в окно. За стеклом Хармар шумел, жил, спешил по своим делам, как будто у всех вокруг были понятные планы, ясные чувства и ни одного ламирского принца в личной жизни.

Везет же людям!

Мы с мамой еще посидели. Допили чай, съели по пирожному, поговорили о приятных, но бесполезных мелочах. Именно так, как умеет только мама, – переключить разговор в нужный момент, чтобы ты успела выдохнуть.

Потом вышли на улицу и немного погуляли. Шли без особой цели, просто рядом, и это было хорошо.

А у кондитерской я остановилась и купила для Дорны небольшой пакет чая – того самого, северного, с чабрецом и смородиновым листом, про который она как-то упоминала: мол, ищет уже месяц и нигде не может найти.

Пустяк, но пустяки иногда говорят больше чем слова.

И это хорошо, потому что со словами у меня, как выяснилось, было так себе.

Когда подошло время, мы попрощались у телепортационного вокзала – мама крепко обняла меня, подержала чуть дольше, чем обычно, потом отстранилась и поправила мне волосы.

– Пиши, – сказала она просто.

– Буду.

Дядя Тед стиснул меня в объятиях так, что хрустнуло в районе ребер, и пробасил: «Держись, девочка моя!»

* * *

Обратно в академию я шла пешком, и, как всегда, физическая нагрузка позволила мне устаканить мысли.

В комнате Дорны горел свет, потому я постучала, сунула голову в дверь и проятнула пакет с чаем:

– Держи!

Дорна взяла и посмотрела на этикетку. Потом посмотрела на меня и радостно воскликнула:

– Это тот самый!

– Тот самый.

Она начала копаться в своей волшебной тумбочке с вкусняшками.

– Садись! Я как раз заварю.

Я села. За окном шумели деревья, а чай оказался именно таким, как и должен быть: горячим, чуть терпким, с запахом чего-то летнего и давно прошедшего.

Хорошо!

Просто – хорошо.

Кайшер Эйдан

За окнами давно стемнело. Кайшер разбирал письма, и ему не мешал привычный вечерний шум в академии: отдаленные голоса и смех гуляющих студентов, шуршащий листьями ветер… Мешала только ухмара.

– Кайшер… а Кайшер?

Пусинда маялась ерундой. Со всем возможным энтузиазмом и полной самоотдачей, разумеется.

– Ну можно я все же схожу к Айлин? – канючила растекшаяся по полу клякса с глазами. – А то вдруг она переживает, что мы вот уже несколько дней как вернулись, а я все еще не зашла в гости?

Угу, именно об этом и переживает, разумеется. Он в очередной раз промолчал, но ухмара становилась все настойчивее.

– Кайшер?

– Нельзя, – ответил он наконец.

– Я раздавлена твоими запретами!

Ламир со всем возможным в этой ситуации достоинством ее опять проигнорировал и взял следующее письмо.

– Буквально уничтожена! Как и твоим молчанием.

Скрипнула сургучная печать на конверте, и Кайшер извлек из него пожелтевшую бумагу. Уже начинали приходить ответы от участников Круга Десяти, и ламир надеялся, что все успеют за месяц съехаться в Иммерзиль. Не хотелось бы объяснять Многоликому, почему они не полным составом… сдается, уважительной причиной отсутствия будет только смерть.

– Разбита, – продолжала ныть Пуся. – Размазана по ковру твоей жестокостью…

– Я надеюсь, что ты найдешь в себе силы собраться, – рассеянно снизошел до нее ламир.

Ухмара стеклась в компактный туманный шарик, который отрастил себе ручки и ножки, а потом окончательно оформился в гибкую женскую фигурку. Она взлетела на стол декана и уселась на пресс-папье, эффектно закинув одну ножку на другую.

И коварно спросила:

– А сам-то ты уже собрался? Не переживаешь?

Кайшер вздохнул и отложил письмо.

– Я прожил достаточно долго, чтобы не превращаться в тревожного юношу из-за одной упрямой девушки.

Ухмара сменила позу, поставив локти на колени и упершись подбородком в ладони. Туманное личико досадливо поморщилось.

– Скучный ты.

– Я просто взрослый. Потому да, мы, взрослые, часто бываем скучными.

Впрочем, с Айлин ему стоило некоторых трудов придерживаться взвешенной и выверенной стратегии, давая девушке личное пространство и время определиться. Хотя ее метания, конечно, вызывали непонимание и даже раздражение. Но в то же время… были интересны.

После Иммерзиля он окончательно определился со своими чувствами и намерениями, а потому хотелось наконец-то позволить себе… да все!

Кайшер хотел ее.

Хотел рядом. В своем доме. В своей постели. В разговорах за завтраком. В раздраженных спорах. В тишине между серьезными разговорами. Хотел, чтобы она была в его жизни.

И признал это для себя.

На мгновение его лицо смягчилось, и в нем проступило что-то почти юное. Не беззаботное, нет, беззаботность давно выжгли, похоронили и присыпали несколькими веками земли. Но все же живое.

Пусинда это заметила.

И, как всякое порядочное чудовище, немедленно решила испортить момент:

– Вот пошлет она тебя без моего ценного участия – будешь знать!

– А с твоим участием, думаешь, не пошлет?

– Я же теперь ее подруга и авторитет! – важно ответила ухмара.

– Ты ее отца убила.

Сарказма нечисть явно не уловила, потому что торжествующе заявила:

– Говорю же – после всего, что было, я точно ей нравлюсь больше, чем до путешествия.

– Возможно, – кивнул профессор. – Но это не значит, что тебе можно к ней ходить.

– Несправедливо.

– Зато последовательно.

Если так разобраться, то последовательность – залог успеха.

Кстати, о ней…

– Нужно отнести письмо.

– Кому? – вздохнула нечисть-на-посылках.

– Фейну.

– Зачем? – не на шутку встревожилась ухмара. К ее большому сожалению, после путешествия очнувшийся красноволосый ламир очень заинтересовался происхождением пары дополнительных шишек на своей голове. Кайшер свою туманную подружку не сдал, но северянин был не тупым. Увы.

– Он просил передать ему некоторые документы.

Кайшер достал из ящика стола несколько достаточно старо выглядевших бумаг, взял чистый лист и принялся писать.

– Почтовые шкатулки – прекрасное изобретение, – упрямо пыталась отвертеться Пусинда. Но ответа не получила.

Только закончив писать послание-сопровождение, Кайшер уставился на ухмару и проникновенно сообщил:

– Это ценные и важные бумаги, я могу доверить их только тебе.

Желтоглазая нечисть поерзала на пресс-папье, но все же обернулась вороной и протянула вперед лапу:

– Ладно… давай уж.

Привязывая послание к нечисти, ламир вдруг сказал:

– Кстати. Я тут подумал, что ты очень хорошо показала себя в последнем путешествии.

Ухмара сразу поняла, к чему ведет хозяин. По крайней мере, очень надеялась, что не ошибается.

– Правда? – Желтые глаза полыхнули жадностью и нетерпением.

– Правда, – едва заметно улыбнулся он. – Да и сейчас продолжаешь быть умницей, хотя местами и надоедливой. Но все же мне кажется, что мы можем подумать над твоей наградой.

– Ты знаешь, чего я хочу, – серьезно ответила Пусинда.

Профессор знал. В целом это было справедливо: он отобрал – ему и дарить.

– Свободу и тело. Но найти тебе вместилище не так просто, потому точно придется подождать.

Если честно, Кайшера скорее привлекало слово «создать», чем «найти». Но для этого ему требовалась помощь. Сам ламирский принц был скорее исследователем. Так что стоит поговорить с Фейном и с еще одним членом Круга Десяти…

Вообще, с северянином теперь общаться было не то чтобы тяжеловато, скорее несколько смущала невозможность думать о нем в привычном ключе. Аватар… Несмотря на то, что аватар – это не полноценное божество, все равно существо в высшей степени исключительное.

Кто бы мог подумать, что на момент краха Ламирии Многоликий воплотится именно в ламира, чтобы прожить свою очередную жизнь.

И сам подпадет под свое же проклятие. Иронично.

Вопросов к Фейну накопилось немало, но задавать их Кайшер, разумеется, не будет.

Не такие у них отношения.