Глава 25 · (Барс)

Четырнадцать лет назад

Массивная фигура, возникшая из ниоткуда, перегородила мне дорогу.

Лицо различить было трудно, мужчину надежно скрывала тень крыльца, в то время как меня заливал лунный свет. Расстояние между нами было небольшим, но этот контраст света и тени словно подчеркивал разность наших миров.

— С дороги уйди, — едва сдерживая ярость, выкрикнул я.

— И что дальше? — спокойно, даже безразлично, спросил мужчина. — Войдешь в дом полный охраны? Допустим. Доберешься до Волка? Вполне возможно. Вероятно, тебе даже удастся прирезать его. Ты ведь не с пистолетом пришел, да? Умный пацан. Верю, что сможешь. Но что дальше?

Я смотрел на него исподлобья, поддерживая внутри гнев изо всех сил. Чтобы не сбиться с пути. Не передумать. Потому что этот человек был прав — мой план заканчивался пунктом «Убить Волка». Я не знал, что буду делать дальше. После всего, я не уверен, что мне нужно это «дальше».

— Глеб, — обратился ко мне мужчина.

— Ты знаешь меня?

— Как и ты меня, — в его голосе послышалась улыбка, и мужчина выступил из тени.

Лицо напротив показалось смутно знакомым, но воспаленный разум никак не мог уцепиться за догадку.

— Воронович, — правильно понял он мое молчание. — Недавно приезжал к вам на чай.

Чай…

Мама испекла тогда пирог с яблоками. Последний.

На следующий день ее не стало, а единственный сохранившийся кусок этого пирога всё время попадался на глаза, словно издеваясь. Потому что напоминал, что у меня была мать. Хранил тепло ее рук и свет ее души. И потому что он остался, а она ушла навсегда.

— Прихвостень Волка, — выплюнул я. — может и тебя убить?

— Боюсь, моя дочь этого не оценит, — печально улыбнулся он. — Ей девять и ей очень нужен кто-то высокий, чтобы подсаживать к верхней полке за конфетами.

В голосе Вороновича было столько тепла, что у меня внутри защипало. Я живо представил девчушку на руках у отца. Её хитрый взгляд и звонкий смех. Может я и озверел. Но я не чудовище.

— Просто уйди. Он должен ответить, — устало проговорил я.

— Это не он, — припечатал Воронович, и слова его эхом отозвались в моей голове.

— Я своими глазами видел, как люди из личной охраны Волка вынесли дверь моего дома и расстреляли отца! — не выдержал я. — И всё потому, что боялись его мести! Волк боялся! За маму! Но они зря и меня не грохнули. Я закончу то, что папа начал. Отомщу. За них обоих.

— Послушай, малец, — терпеливо заговорил Воронович. — Ты молод. Кровь бурлит. У тебя горе. Я понимаю. Именно поэтому говорю с тобой. И не зову охрану. Главное качество, необходимое мужчине — выдержка. Ведь твой отец не понесся сломя голову сюда? Он пытался всё обдумать. Откидывая эмоции и боль. А теперь и ты включи голову. Если Волк послал людей к твоей матери. А затем к отцу. Зачем оставлять в живых тебя? Тебе же не шесть лет. Не девять, как Манке моей. Ты сильный. Молодой. Яростный. Ты опасность представляешь.

— К чему ты ведешь? — медленно, но до меня доходило, наконец.

— Ты и сам уже понял. Кто-то хотел, чтобы ты пришел и Волка грохнул. Поэтому от его имени действовал и жизнь тебе сохранил. Враг твой не здесь. Он в тени стоит. Не видимый никем, и оттого еще более опасный. Но я узнаю, кто он. Слово даю. Мы эту гниду уроем.

Наши дни

— Ты знал моего отца? — ошарашенно спросила Романа.

Так вот она — Манка. Та самая хулиганка, подбивавшая отца на воровство конфет. Смотрел на нее и словно видел впервые. Оказывается, мой Котёнок в этом дерьме не меньше, чем я. Да, теперь порыв Степанова скрыть, чья она дочь, уже не кажется дуростью. Хотя и в его благие намерения верится с трудом.

— Твой отец, — откашлявшись, проговорил я, — многое сделал для того, чтобы я стал тем, кто я есть. Он очень помог мне.

— Правда? — огромные глаза наполнились слезами и такой тягучей тоской, что она казалась осязаемой.

— Да. Ворон не дал мне совершить глупость. А потом помогал искать человека, ответственного за смерть родителей.

— Твоих родителей… — прошептала она, и по бледному личику покатились слезы.

— Убили, — холодно произнес я, стараясь не выпускать наружу эмоции. — Об этом говорить мы не будем.

Не в силах усидеть на месте, я вскочил со стула, поворачиваясь к Романе спиной. Да, Ворон, иронично, что ты учил меня выдержке, и похерила её твоя же дочь.

Вдруг меня обожгло прикосновением. Неосознанно вздрогнул, но оборачиваться не торопился.

Романа положила ладони где-то в районе лопаток, а затем прислонилась к спине щекой. Позвоночник словно шокером долбанули. Этот жест, наивный и простой, вскрывал нутро сильнее, чем любой разговор с мозгоправом. Она знала, через что я прошел. Она прожила это. Понимала мою боль, как собственную. И почему-то была рядом вместо того, чтобы засмеяться в лицо и возненавидеть за всё, что я сделал.

Чёрт.

Медленно повернулся, чтобы взглянуть Романе в лицо. Там было сожаление, горе, растерянность. Но не ненависть. И это давало под дых и отправляло в нокаут. Руки Романы теперь были на моей груди. Она тут же дернулась, чтобы отстраниться, но я не позволил. Поймал маленькие ладошки и прислонил обратно.

Романа подняла на меня гречишный взгляд, насквозь прошибая уязвимостью и страхом, таившимся в нем.

— Котёнок… — выдохнул, обхватывая ладонями её лицо.

Она не отстранилась. Не задрожала. Доверчиво оставалась на месте, наблюдая за моим приближением. А у меня больше не было сил находиться так далеко. Стараясь вложить в поцелуй всю нежность, на которую был способен, я мягко прикоснулся к губам.

Неторопливо.

В этот раз я не был жаден. Не пытался ворваться в рот. Медленно ласкал её губы, едва касаясь их языком.

Впервые, целуя, я не взять хотел, а отдать. Отдать всё хорошее, что ещё не выжгла изнутри моя ненависть. Потому что, если и есть во мне свет, то весь он для неё.

А потом я почувствовал, что Романа приблизилась. Скользнула ладонями по моему телу вверх и обняла за шею. Её доверие, отдача, мягкость словно жизненный источник напитывали силой, затягивая бездну моей души.

С трудом отстранился, тяжело дыша. Пугать Роману больше не собирался, а чем дальше заходил поцелуй, тем меньше я соображал.

— Иди спать, Котёнок, — хрипло произнес, уперевшись своим лбом в её, — пока мне тормоза не сорвало.