Глава 40

Барс приблизился бесшумно, как всегда.

Правда, за все это время я научилась улавливать его хищную поступь. Считывать настроение. И защищаться.

По крайней мере, мне так казалось.

Хотелось во все горло закричать, чтобы он ушел. Чтобы оставил меня. Прекратил истязать мою душу. Но вовремя осознала, что Зверь в своей комнате. Это я — идиотка, по привычке прибежала обратно на его территорию.

Подорвавшись с кровати, понеслась мимо Басманова в сторону выхода. Но вдруг ощутила каменную хватку на предплечье.

— Пусти меня! — прошипела, глядя куда угодно, но только не на него.

— Хочешь совет, Котёнок? — неожиданно мягко произнес Барс. — Сейчас самое время держать свои чувства под контролем.

— Какие чувства? — решила отрицать до последнего. — Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Понимаешь, — прозвучало твердо. — Ты не должна привязываться ко мне.

— Почему? — спросила быстрее, чем смогла подумать, и голос предательски дрогнул.

Взгляд против воли метнулся к его лицу.

— Потому что я в твоей сказке не принц. Я — дракон. И потому что скоро меня не станет, — сдавленно проговорил Басманов.

— Что?

Его слова разлились по моему телу расплавленным железом, выжигая на коже ужас от смысла сказанного.

— Что значит «не станет»⁈ — в голосе стали пробиваться истерические нотки. — Барс! Отвечай, чёрт тебя дери!

Хмурая складка между его бровей стала еще глубже. Басманов схватил меня за плечи, разворачивая к себе, и слегка встряхнул, прорычав:

— Не. Называй. Меня. Так.

— А как мне называть тебя? — слёзы отчаяния покатились по щекам. — Сначала ты говоришь со мной, просишь звать тебя по имени, занимаешься любовью, а потом заявляешь, что это всё ничего не значит, и вообще ты скоро умрешь! Как мне называть тебя⁈ Ответь! Потому что я уже не понимаю, кто передо мной!

— Я. Весь я, — бесцветно проговорил Басманов. — Я перегнул палку там внизу. Сорвался. Ты не заслужила этого. Но от своих слов не отказываюсь. Долго и счастливо со мной тебе не светит. И это только моя вина.

— Ты болен? — удивительно, как быстро меняются человеческие приоритеты. Еще пять минут назад мое отвергнутое сердце кровоточило, а душа горела. И я считала, что ничего не может быть хуже. И вот сейчас я в еще большем ужасе. Потому что плевать на меня и мою несчастную любовь. Плевать на его грубость. На все плевать. Мир имеет значение только лишь, если он живет в нем.

Поэтому я задала единственный важный вопрос и в дикой панике ждала ответа.

— Нет, Котенок, я не болен.

Громкий долгий выдох. Оказывается, все это время я не могла дышать.

— Тогда, что это значит?

— Это тебя не касается, — припечатал Басманов, отпуская меня. — К себе иди. Будет лучше, если ты останешься там.

— Кому лучше? — не сдерживая боли, задала вопрос, на который бессмысленно было ждать ответа.

На негнущихся ногах вышла из комнаты. В каком-то трансе добрела до кровати, безвольно свалившись лицом в подушку.

Я это переживу.

Как и переживала всё до этого момента.

Вот только зачем?

Сон подкрался неожиданно, утягивая растревоженное сознание в объятия кошмаров. Пробуждение было болезненным и поздним.

Барс уже давным-давно уехал, так что я спокойно села завтракать.

Спокойно?

Нет.

Устало.

Вымотанная эмоциями я просто не могла больше чувствовать остро. Душа онемела, как немеют конечности после долгого напряжения. Но вся эта боль жила во мне. Росла. Ширилась. Поглощала.

И был лишь один способ избавиться от нее…

Я поднялась в комнату с зеркалами, которую сделал для меня Барс. Подавила волну горечи от воспоминания о его нежности и заботе. Стала выбирать музыку. Это заняло много времени. Я хотела найти то, что отражало бы мою боль. Надрывное. Пробирающее.

И когда, наконец, отыскала подходящую песню, выкрутила громкость на максимум и вышла на середину комнаты.

В зеркале передо мной отражалась сжавшаяся в бесцветный ком девчонка с опухшими глазами.

Сделала первое, чему учила моя тренер.

Расправила плечи. Выпрямила спину. Приподняла подбородок.

Уже лучше. Теперь меня хотя бы видно.

Прикрыв глаза, сделала плавный взмах рукой, потянувшись за ней всем корпусом. И резко вниз. Так же стремительно, как однажды разрушилась моя жизнь.

Отдавшись во власть музыки, я делала ожесточенные пассы руками, падала на пол, выгибаясь всем телом, в попытке подняться. Именно так, в агонии, я пыталась выжить все эти годы.

Затем музыка стала плавнее, принося обманчивое ощущение покоя. Я твердо стала на ноги, широко раскинув руки. Сделала несколько пируэтов, поражаясь собственной легкости. Такой делал меня Глеб. Открытой. Свободной. Нужной.

Затем в мелодии тревожно заиграли барабаны, и моё сердце забилось им в такт. От плавности и покоя не осталось и следа. Движения стали дерганными, отчаянными. Я снова падала, и в этот раз встать уже не получилось.

Песня закончилась, и в комнате наступила тишина. Тяжелая и вязкая.

Глядя на себя исподлобья, я медленно приблизилась к зеркалу. Уперлась в него руками, и со слезами на глазах истошно закричала:

— Ты! Никому! Не нужна!

Это осознание, такое простое и понятное, вывернуло меня наизнанку, приводя в истерику. Не знаю, сколько времени я провела в слезах. Но к моменту, как входная дверь хлопнула, их во мне просто не осталось.

По привычке, я подскочила и побежала встречать Глеба. Но ухватившись за ручку, опомнилась, и вернулась обратно на кровать.

Как бы я ни притворялась гордой и уязвленной, в глубине души все равно надеялась, что он придет. Может просто поздороваться. А может потому, что захочет близости.

Головой я понимала, насколько это жалко. Но сердце рвалось к нему. Даже, если единственный способ быть рядом — предложить ему свое тело. Я хотела того тепла, что может дать только мой Зверь. Хотела его несдержанных ласк. И хотела обмануться хоть на секунду, представляя, что нужна ему так же, как он мне.

Но Барс не пришел.

Ни сегодня. Ни завтра. Ни через неделю. Мы изредка виделись, сталкиваясь в коридоре, но не говорили друг другу и пары слов.

Иногда я слышала, как он неистово орет на кого-то из парней. А еще видела, как его люди напряженно носятся по дому. Я чувствовала, что в Клане что-то происходит. Что-то нехорошее.

И меня пугало это, потому что каждый раз, при виде тревоги на лицах мужчин, в ушах навязчиво звенела фраза:

«Скоро меня не станет.»