Глава 41 · (Барс)

У меня оставалось всё меньше времени.

И, по какой-то причине, казалось, что я его попросту просираю.

Хотя причина вполне конкретная.

Романа.

Я чувствовал, что конец близок. И мое нутро рвалось к ней. Металось, как загнанный зверь, запертый в клетке. Ревело. Ненавидело весь мир и меня самого. За то, что оттолкнул. За то, что запретил себе приближаться. За то, что, как долбанутый маньяк ночами смотрел на нее спящую, терзаясь еще больше.

Это казалось невозможным. Приходить в дом, наполненный её присутствием и при этом оставаться отстраненным. Было бы гораздо легче, если бы Кошка меня возненавидела. Если бы обдавала ледяным презрением и отворачивалась. Но во взгляде ее читалось отражение моей боли. В нем была тоска. Весь ее облик выдавал терзания.

Однажды я застал ее во время танца. Дверь была приоткрыта. Я знал, что смотреть на Роману — отвратительная идея. Но не смотреть я не мог.

В каждом ее движении таилась неведомая грация. В каждом взмахе — сила ее чувств. Влекомая мелодией, Ромашка не замечала ничего вокруг, поэтому я остался до конца. Зря. Потому что этот танец рассказал о том, что добило меня окончательно. О её разбитом сердце. Об израненной душе. И о том, что несмотря на всё, она верит в лучшее.

Только где это лучшее?

Уж точно не со мной.

По ночам я горел от дикой потребности прижать к себе ту, что давно стала моей личной зависимостью. Эта девочка проникла под кожу. Обратилась самой моей сутью.

Держаться вдали, когда она здесь, в двух шагах, ждет, чтобы я одумался и перестал мучать нас обоих — это пытка.

Но каждый раз, когда терпение иссякает, и я подрываюсь с постели за ней, в голове всплывает картина: безупречное бледное личико на фоне чуждого ему бархата. Посиневшие губы. Окружение из венков. Сырая земля.

Ужас пробирает меня до костей, но зато отрезвляет моментально.

Что значит моя боль по сравнению с ее жизнью?

По сравнению с ее жизнью, ничто не имеет значения.

— Глебушка, сегодня нам лучше поехать на встречу, — вырвал из мыслей Иваныч, который бесшумно появился в кабинете.

— Ты шутишь? — нахмурился я. — Забыл, о чём Измайлов предупреждал?

— Именно поэтому и нужно пойти.

— А дальше что?

— Будем импровизировать.

— Импровизация никогда не заканчивается хорошо, — проворчал я и потянулся к сейфу за пистолетом.

— Глеб, оружие ты не берешь, — отрезал дядя Вася.

— Иваныч, ты в своем уме? Я не сунусь на потенциально опасную встречу с голыми руками.

— У тебя есть охрана. Я, в конце концов. Будет пистолет — будет возможность выстрелить. На инстинктах завалишь кого-нибудь не того, дальше что? У нас и так проблем полно.

— Отлично! Лезть в пекло безоружным. И что может пойти не так? — язвительно выдал я, а затем тяжело вздохнул и продолжил, — Во сколько?

— Выезжаем из дома через час, — ответил Василий Иванович, — Глеб, что с тобой происходит?

— О чем ты?

— Раньше ты рвался в пекло. С оружием или без, не важно. А теперь, когда цель уже так близко, ты словно о другом думаешь. Это все из-за девчонки, да? Чувства к ней тебя отвлекают.

— Чувства к ней рассеяли пелену у меня перед глазами. Дали понять, что все эти годы я лишь бездумно существовал, не чувствуя вкуса. Ты говоришь, что цель близка. А что дальше? Разве это вернет мне маму? Или отца? Или даст нормальную жизнь за пределами этого дома?

— А что дает тебе она? — пытался подловить меня Иваныч.

— Смысл. Она дает мне смысл. Просыпаться, дышать, бороться. И необходимость оставить ее рвет меня изнутри.

— Я понимаю. Правда понимаю. Но ты делаешь то, что должен. И за этой чертой Романе места нет.

Пока Иваныч пошел консультировать парней, я поднялся наверх, чтобы переодеться.

Интересно: джинсы и черная футболка подходящий наряд, чтобы подставиться под пули? Происходящее нравилось мне всё меньше, потому что слишком много факторов не поддавалось контролю. Пытаясь просчитать все возможные риски, не заметил, как оказался у двери Романы.

Почему я здесь?

Потому что подсознание сработало раньше, чем я смог обмануть себя.

Это может быть последний шанс увидеть её. Последняя возможность прикоснуться.

Она может оттолкнуть.

Нет, не так.

Она должна оттолкнуть.

Так нам обоим будет легче.

Всего одно «Прощай». Всего миг рядом.

Решение было принято мгновенно. Эгоистичное и неправильное. Но в эту секунду я испытал наконец облегчение. Словно быть вдали от Романы было против моей природы.

В комнате её не было. Прислушавшись, я уловил звук льющейся воды в ванной. Стоило мне открыть дверь, как из душевой кабины показалась Романа, оборачивающая вокруг себя полотенце.

Заметив меня, она вскрикнула и подпрыгнула на месте.

— Что ты здесь делаешь? — нервно спросила.

Мог ли я ответить? Теоретически мог. В какой-то параллельной вселенной.

А в этой существовала лишь она. Желанная и совершенная. Моя. Дни без Романы превратились в ком боли, толкающий меня во тьму. А отчаяние от того, что эта встреча может последней стать, уничтожало выдержку окончательно.

Схватив Роману за запястье, я притянул ее к себе. Уткнулся носом в шею, вдыхая запах тела. Изо всех сил обхватил руками, стараясь запомнить это ощущение.

Уходи!

Черта с два. Мне мало.

Подхватил Роману за ноги и усадил на мрамор раковины, сметая оттуда шампуни, гели и прочую херню.

Она обхватывала меня ногами, словно боясь, что я вдруг уйду. И это вскрывало все рваные раны на моем сердце. Романа была готова принять меня. Без вопросов. Без упреков. Без объяснений.

Обхватив руками самое красивое в мире лицо, я прижался своим лбом к ее, и едва удерживаясь на грани произнес:

— Котёнок… Умоляю… Прогони меня. Отправь прочь. Скажи, что ненавидишь…

— Не могу, — отчаянно прошептала она. — И никогда не смогу. Я люблю тебя.

Твою ж мать.

Финиш.

Её слова пульсировали в голове, вызывая одновременно эйфорию и агонию. Хотелось заорать во все горло, что я не достоин ее любви, что принесу лишь боль и погибель. Хотелось отмотать время вспять, чтобы Романа никогда не сказала этого, а я просто прошел мимо ее двери вниз.

Но это было невозможно.

Поэтому я сделал то, чего не должен был.

Прижался к ее губам.

И Романа тут же ответила. Мы набросились друг на друга, как два голодных зверя. Сплетались языками, разделяя одно дыхание на двоих. Оставляли несдержанные укусы на губах.

Романа тихонько простонала мне в рот, когда я теснее вжался пахом между ее ног. И последняя ниточка, связывавшая меня с человечностью, оборвалась.

В каком-то диком порыве я содрал вниз полотенце, сжимая одну грудь рукой, а вторую исследуя языком.

— Глеб, — со стоном позвала она, — я не могу больше.

Девочка моя. Как же я понимаю тебя.

Запустив ладонь под полотенце, я провел пальцами по нежным складочкам. Мокрая.

— Любимая… — совершенно не соображая выдохнул ей в губы, быстро высвобождая член, который уже давно рвался наружу.

Секунда на взгляд в глубину её глаз.

Толчок.

Мой сдавленный вдох.

Её громкий стон.

И конец этого гребанного мира.

Потому что он исчез. Сгорел в пламени нашей страсти. Перестал существовать и иметь значение.

Я вгонялся в Роману до упора, заставляя ее цепляться за мои плечи и оставлять на них борозды царапин. Моя девочка не сдерживала криков. Отдала всю себя этому моменту. И мне.

Оргазм накрыл нас одновременно. Лавиной. Ослепляющей вспышкой. Взрывом сверхновой. Сметающим все цунами.

Прийти в себя было сложно. Слишком много чувств и ощущений сплелись в одном моменте. Но как бы я ни хотел, реальность настигла меня даже объятиях любимой женщины.

— Глеб, — выдохнула Романа мое имя, доверчиво прижимаясь всем телом.

— Мне пора, — твердо сказал я, отцепляя от себя ее руки. Мудак ты, Басманов.

— Что? — растерялась она.

— Мне нужно уехать. Встреча может затянуться. Собери вещи. Если вдруг один из парней придет за тобой и скажет уезжать, ты поедешь с ним. Поняла?

— Как уезжать? Почему? — испуганно округлила глаза Романа.

— Ты поняла⁈ — я повысил голос, чтобы слегка привести ее в чувство. Прости, Котёнок, прости меня.

— Да, — лишенным эмоций голосом произнесла она, спускаясь на пол и подтягивая вверх полотенце. — Я поняла тебя. Барс.