Глава 18
Последний триместр беременности – самый сложный для женского организма. Живот растет, как на дрожжах, поясницу ломит, спать на боку невозможно, болят бока и бедра. Мне все время где-то тянет, хожу, как утка, сплю днями, а ночами думаю и переживаю.
Соня устраивает затяжные пинания вперемешку с бешеными сальто, предрекая рождение самого активного в мире ребенка. А как по-другому при такой нервной беременной мамаше?
Я честно пытаюсь не волноваться. Занимаюсь йогой по несколько раз в день, пью ромашку, дышу чакрами. Даже гуляла трижды в день, несмотря на отвратительную слякоть, которая медленно перетекла в снег и гололед.
На стадии гололед я сказала себе «стоп». С моей координацией – это опасно.
На сегодняшний день мой унылый беременный день сурка включает в себя бессонную ночь, подъем в разбитом состоянии в десять утра, завтрак овсянкой, созерцание красиво падающего снега за окном, обед, сон до вечера, просмотр бабушкиного телевизора с порцией тревожных новостей в мире. Все. Ах да, забыла традиционный созвон с Сашей по стационарному телефону, чтобы узнать последние новости.
Милана вернулась из Италии три недели назад сразу после моего побега. Меня искали и в квартире, и на работе какие-то подозрительные люди. На всякий случай мы с Сашей решили, что лучше им с Костей ко мне не ездить. Вообще никаких контактов, кроме звонков из уличного автомата на мой стационарный.
А потом… Видимо, отчаявшись меня найти, Милана громко покончила со своей фальшивой беременностью. Не так, как я надеялась. Она не сказала правду, она сымитировала для всех выкидыш.
В соцсетях ей сочувствовали, поддерживали. Богдана жалели и вместе с тем осуждали.
Жена в депрессии улетела поправлять здоровье в Таиланд одна, а он не последовал за ней. Как так?
Со стороны Богдана вообще была стена молчания – ни одного интервью, перестал появляться на людях. Ему очень больно сделало Миланино вранье, я чувствую, но рискнуть и сказать ему правду трушу.
Как это будет выглядеть?
Семь месяцев молчания, практически посторонняя женщина с лицом его жены и ребенок с его ДНК в животе. Как он должен принять такую правду? Что сделает?
Соня – мое все и я не могу позволить себе риск. Этим и оправдываюсь.
Чтобы быть меньше похожей на Милану, тотальное сходство с которой бесит до невозможности смотреть на себя в зеркало, я укоротила волосы и выкрасила их в свой прежний каштановый. Мастер приехала на дом и использовала самые щадящие краски, заверив, что для беременных нет никакой опасности.
С новой прической мне стало немного легче. Мы опять различаемся, особенно без так любимого Миланой яркого макияжа и броской одежды.
Я обычная Люба.
Утром сходила в местный магазин за продуктами. По дороге пересеклась с несколькими древними старушками, бывшими подругами бабушки Кости.
Они мне насовали конфет, в который раз посочувствовали насчет отсутствия мужа и пообещали его найти. Оказывается, у них тут парни не то, что в столице. И беременную возьмут. Главное, чтобы рукастая и работать умела.
Я скромно поблагодарила и потащилась домой по плохо расчищенным дорожкам. Что мне им было сказать? Я из работать хорошо только в бараний рог, как йог, скрутиться могу.
А так, в детдоме работать не учат. Там вообще с этим сложно. Еда появляется на столе трижды в день, стирает прачечная. Мне многим базовым вещам пришлось учиться по видео из интернета. Готовку я освоила неплохо, но до выпечки не дошла. Насчет постирать что-то руками или погладить до сих пор есть вопросики.
Человеку, выросшему в обычной семье, наши сложности могут показаться смешными.
А вот выпускникам детдомов, которые привыкли к казенному «уюту» и присмотру государства, не до смеха. Им в обществе сложно, они чувствуют себя другими.
Учиться? Работать? Создавать семью? Все это теория без хорошего работающего примера перед глазами. А для многих из неблагополучных семей – и вовсе то, во что не веришь. Вот они и идут по кривому пути, сдают выданные государством квартиры в аренду, а сами сбиваются в одной общей в небольшую группу и живут подобием детдомовской жизни, с поправкой на вседозволенность. Так много соблазнов вокруг становится доступными.
В нашем выпуске такое тоже было. Но я рада, что мне с жильем не повезло, мне ничего не дали, а было предписано вернуться в квартиру мамы к родственникам. Страх вытолкнул меня в Москву за поиском своего пути.
Я одиноко болталась в непривычных условиях, пытаясь зацепиться хоть где-то. На курсы по йоге пошла, заметив объявление на стенде на остановке. Потом познакомилась с Сашей, к которой меня подселила хозяйка съемной квартиры.
Вот тогда моя жизнь и начала налаживаться… ровно до встречи с Миланой.
– Гормоны меня доконают, Соня, – улыбаюсь толкающейся под утепленной курткой, дочке. У меня слишком много свободного времени, так что большую часть я думаю. Тем у меня немного – Милана, Богдан, прошлое. Вспоминаю детдом и ребят потому, что я всегда убеждала их – у меня все получится. Я обязательно выучусь, найду хорошего парня, создам семью и рожу двоих деток. Я социализируюсь и буду, как все.
Почти ничего из перечисленного со мной не случилось.
Дома некоторое время отдыхаю на диване. Одевание, дорога туда и обратно, подъем на четвёртый этаж без лифта и опять раздевание вытянули из меня все силы. Одни гадские зимние ботинки на шнуровке отнимают львиную долю сил. Наклониться с большим животом и завязать их – целый квест с тремя подходами.
После отдыха располагаюсь на кухне. Мне уже второй день снится борщ. Хочу его! Сваренный на молочной сыворотке и костном говяжьем бульоне, с густой сметаной. Обязательно с поджаренным хлебом, натертым чесноком.
От одной мысли слюнки текут.
Процесс приготовления отнимает три часа. За это время я успеваю перекусить омлетом, съесть пирожное со взбитыми сливками. Но борщ все равно хочу.
В дверь звонят, я отключаю плиту и иду открывать. Ко мне иногда соседка заглядывает. За солью или сахаром, а на самом деле просто перекинуться парой слов.
Быстро осматриваю себя в зеркало прихожей. Вязаное свободное платье, носочки, раскрасневшееся лицо. И новые волосы. Все еще привыкаю к ним, но смотрится причёска очень хорошо.
Открываю дверь с улыбкой. Быстрый вдох, слабость во всем тебе.
Это не соседка.
– Привет, – звучит отрывисто.
Хватаю воздух ртом не в силах вымолвить даже звук. Его не может здесь быть!
Богдан делает шаг в квартиру, заставляя меня попятиться. За семь месяцев я отвыкла от него, забыла, как это, когда он не в мечтах, а на самом деле рядом.
Спина натыкается на стену, обнимаю живот. С трудом пересиливаю себя, чтобы поднять голову и посмотреть Богдану в глаза.
– Ты представляешь как это, Любовь, – его пальцы цепляют подвеску на моей шее, натягивая цепочку, – узнать, что твой ребенок умер из короткой фразы по телефону и пережить его смерть в одиночку?
– Мне очень жаль, – шепчу немеющими губами. По щекам начинают бежать соленые дорожки.
– Врешь, тебе не жаль, – пальцы отпускают подвеску и спускаются к моему животу, бережно поглаживают пинающуюся внутри Сонечку. В глазах Богдана, которыми он сверлит меня, вспыхивает злость. – Я хочу свою дочь.
– Она моя, – с трудом проговариваю слова. Перед глазами начинает плыть.
– Нет! Ни ты, ни Милана после рождения к ней не подойдете, – склоняется ниже, заставляя чувствовать себя в капкане.
– Я не отдам тебе Соню! – кричу в отчаянии. Мои самые кошмарные страхи сбываются, и я не в силах это принять, не могу ее отдать. Никому. – Она моя дочь, моя! Уходи отсюда!
– Соня, – Богдан словно пробует ее имя на вкус, – моя дочь.
– Моя, – качаю головой. Он ее не отберет, я не отдам. Что угодно, суды, скандалы. Я не сдамся.
Моя девочка растет внутри меня. Она моя часть, моя плоть и кровь. Я чувствую ее всем своим существом. Без нее я умру!
В этом огромном мире я давно одна, мамы нет, отца не было. Никому не нужная помеха, которую сдали в детдом. Соня – мой единственный шанс снова иметь семью, моя надежда обрести счастье и любовь. Безусловную. Чтобы меня любили только потому, что я есть, и чтобы я также любила. Я готова всю свою душу вкладывать в нее. Без малышки я погибну, сломаюсь, меня не будет.
– До родов побудешь в больнице. За это время я сделаю тест, и адвокаты займутся оформлением бумаг. Такой матери, как ты, никто ребенка не оставит. У тебя ни своего жилья, ни нормальных условий. Или ты сюда Соню собралась привезти? – в его голосе явно читалось отвращение.
– Господи, – из горла выходит свист. Я же хотела, чтобы все было по-другому. У меня была нормальная съемная квартира, был план на будущее, я много работала, я копила. Если бы не Милана, у нас с Сонечкой все было бы очень хорошо. – Я не смогу без нее, ты не понимаешь. Она моя, она внутри. Ее нельзя из меня вырвать!
– Собирайся, мы уходим, – его голос неумолим.
– Я никуда не пойду, – упираюсь кулаками Богдану в грудь. Изо всей силы, но сдвинуть не могу. Он больше не тот, кого я люблю. Чужой мне человек. Агрессор. В груди печет, сердце бьется бешеным рваным ритмом. Ненавижу его! Все мое тело сжимает в болезненном спазме, внизу живота пронзает резкой болью.
Сонечка… моя девочка. Успокойся малышка, потерпи. Он уйдет. Я его прогоню…
– Пойдешь! – кулак Богдана изо всей силы влетает в стену рядом с моим лицом. – Хватит изображать из себя жертву! Хватит врать! Тебя не устроила сумма, которую тебе должна была заплатить моя жена, и ты решила поиметь с меня в два раза больше, когда ребенок родится. Вот о чем ты думала! Лживая изворотливая потаскуха.
– Нет, – тянусь ладонью к низу живота. Там словно свинцом наливается. Становится нестерпимо жарко. – Мне не нужны ваши деньги, ничего от вас не нужно. Я просто хочу, чтобы нас оставили в покое. Я бы никогда не сказала, я бы оставила Сонечку себе. Она моя!
– Ну, конечно. Именно для того ты ко мне в постель лезла и беременела, чтобы потом оставить ребенка себе… Хватит! Я больше слушать не могу твои сказки! Оделась и пошла на выход!
– Уходи или я полицию вызову, – шепчу из последних сил. Богдан перед моими глазами расплывается. Появляются черные точки и круги. Мне плохо, совсем плохо. Смотрю вниз на ноги. По ним течет что-то теплое и липкое, оно щекочет кожу. – Красное, кровь, – мой страх достигает критической отметки, – моя Сонечка, моя доченька, Боже, сделай что-нибудь, помоги мне! – Собственный крик разрывает перепонки.
Ноги в коленях ослабевают, позволяя телу съехать по стене. Я изо всех сил прижимаю руками свой живот, пытаясь его защитить и сберечь. Моя Сонечка. Доченька. Прости. Подожди немножко. Нам нужна помочь.
Кто-нибудь, господи, кто-нибудь. Помогите нам. Помогите моему ребенку.
– Люба, – сквозь черную пелену до меня доносится совсем тихий голос Богдана. Он почти неразличим, как будто через толщу воды не может пройти. – Открой глаза, Люба!
– Сонечка, помоги Сонечке, – заставляю себя выталкивать слова. Губы и язык не хотят двигаться, не слушаются. Но мне нужно сказать. Мне нужно, чтобы ей помогли. – Она же задохнется внутри… ей нельзя… там пуповина…. короткая…. Спасите Сонечку…
Душа и тело рвутся в агонии боли. В животе больше нет толчков, только окольцовывающие спазмы. Меня затягивает в черную воронку, из которой не вырваться. Я пытаюсь, стараюсь, мне нужно дышать. Но так сложно, тело больше не хочет слушаться.
– Быстрее, она почти не дышит, – в доносящемся до моего сознания голосе полно страха, тоски и отчаяния. – Люба, держись, тебе помогут. Люба… – голос затихает, полностью растворяясь в черноте.
Когда ты живешь сложную жизнь, самые яркие и добрые воспоминания и мечты в ней наперечет. Ты хранишь их в своей душе, словно драгоценности в шкатулке. Достаешь, рассматриваешь, греешься ими.
Мои самые важные – это мама, ее руки, теплые и ласковые. Улыбка счастливая, когда мы были вместе. Бесконечная любовь ко мне. За то время, что Бог отмерил ей, она показала мне, что есть счастье.
Моя Саша, смелая и открытая. Встретить такого человека в жизни, как отрыть сундук с золотом.
Мой Богдан, которого я наивно любила издали. Идеальный мужчина. Я не хотела его обманывать, правда… я просто… хотела … узнать, как это дотянуться до мечты. Коснуться, почувствовать. Я ведь даже не претендовала на значимую роль в его жизни, послушно согласившись побыть тенью другой женщины.
Моя Сонечка, доченька, продолжение любимого мужчины. Каждый день с ней внутри меня дарил надежду и желание бороться за себя и за нее. Я пела Сонечке ту же колыбельную, что и мама мне. Гладила живот и рассказывала, как сильно люблю, как хорошо нам будет вместе.
И самая отчаянная мечта, в которой мы втроем. Ведь Богдан мог бы простить мою ошибку, мог бы понять, закрыть глаза на то, что я ему не подхожу. И даже полюбить. Меня есть за что любить! Он чувствовал тогда, как и я. Между нами было что-то совершенно особенное. И не грязное.
В ушах звенит детский крик, короткий. И мне становится так легко и пусто. Я кружусь, лечу. Богдан рядом весь в белом. Свет кругом белый и яркий. Сонечка у него на руках. У нее короткие темные волосики и ярко-голубые глаза. На ножках те самые пинетки, которые я купила для нее и так нежно берегла. Тянусь, пытаясь коснуться ее пухлой щечки, но не выходит. Они вдруг удаляются куда-то, а я не хочу отпускать. Пожалуйста, господи, я хочу к ним обратно.