Глава 10 · Крыло бабочки

– Идемте, моя милая.

Кто-то мягко обнял за плечи, легонько подталкивая вперед, к выходу из комнаты. Бьянка стиснула в кулаке записку, попыталась упираться.

– Идемте, – шепнула на ухо Дора, – сейчас здесь будет инквизиция. Зачем вам лишние переживания, вы и без того едва на ногах держитесь.

Кровавая рана в груди пульсировала, сжимаясь, и с каждым разом накатывал серый туман, грозя подхватить и унести куда-то… прочь от этой действительности, от этого кабинета, от тела мужчины, в котором кто-то могущественный и безжалостный недрогнувшей рукой погасил огонек жизни.

– Я хочу остаться здесь, – беззвучно выдохнула она, – с ним.

– Но, милая, сейчас вам следует больше думать о себе. Кому станет легче, если вам сделается дурно?

Бьянка дернула плечами, в упор взглянула на Дору. Во взгляде горничной светились тепло и забота, такие, каких Бьянка никогда не видела в глазах графини Эверси. Даже тогда, когда была перспективной девицей на выданье.

– Ты что, не понимаешь? Как я могу оставить его… одного?

– Сейчас здесь будет инквизиция, – повторила Дора.

Мысли Бьянки плавали, словно разноцветные капли масла на воде.

«Сейчас здесь будет инквизиция».

– Так быстро? – просипела она. – Но почему? Инквизиция не занимается… такими делами…

Перед глазами плавали клочья тумана, и Бьянка подумала, что она и в самом деле сейчас упадет. Дора не ответила на вопрос, лишь настойчивее стала подталкивать к распахнутой двери, откуда в кабинет заглядывали другие женщины. Дворецкий, сухой как палка старик, почему-то отсутствовал.

– Верховный инквизитор… – начала Дора и осеклась.

В коридоре прогрохотали шаги, и Бьянка невольно отшатнулась, когда в дверном проеме как ниоткуда возникла высокая фигура в черном.

– Милорд, – Дора принялась кланяться, – проходите, милорд. Видите, что приключилось.

Набежавшие слезы превратили мир в картинку, небрежно нарисованную акварелью. Бьянка посмотрела в лицо верховного инквизитора королевства и снова подумала о том, что обычно инквизиция занимается вовсе не такими делами.

– Вижу, – ответил Аламар Нирс, поджал губы и, сердито сверкнув глазами на Бьянку, обогнул женщин и подошел к Рою.

Потом присел на корточки, поднял с пола флакончик. С усмешкой посмотрел на Бьянку.

– Ну что, леди Эверси, вас можно поздравить? Довели мужа?

– Милорд! – шикнула Дора, но было поздно.

Как будто огненный шар взорвался внутри, разрывая в клочья остатки рассудка. Бьянка испуганно моргнула, ей вдруг стало очень легко, она словно увидела себя со стороны. Вроде бы она – и не она одновременно. А настоящая, маленькая Бьянка спряталась и наблюдает за происходящим.

Стремительный шаг вперед, отчаянно, путаясь в длинной юбке. Рука взлетела как будто сама собой – и резко, болезненно припечаталась ладонью к щеке верховного инквизитора, который даже не успел до конца подняться на ноги.

– Как вы смеете? Вы, больной ублюдок! Убирайтесь отсюда прочь, или я прикажу вас выставить… И не смейте, слышите? Не смейте даже прикасаться к… нему… не трогайте его своими грязными руками, они у вас по локоть в крови!

– Миледи! – ахнула где-то за спиной Дора.

Инквизитор молча выпрямился, окинул Бьянку ничего не выражающим взглядом с высоты своего роста. Так обычно смотрят на муху, перед тем как прихлопнуть.

– Ну, что ж вы? Давайте! – голос сорвался на крик. – Давайте, можете сжечь меня прямо сейчас! Все равно уже… ничего нет…

Она несколько минут вглядывалась в каменное лицо инквизитора с розовым пятном на щеке, потом отвернулась.

Да, пусть бы он ее сжег прямо сейчас. Бьянке ведь было известно, что Аламар Нирс обладал сильнейшим даром пиромантии и время от времени сжигал приговоренных. Сам. Так что… пусть бы и ее сжег, и, может быть, тогда бы она смогла снова увидеть Роя. Не здесь, а где-нибудь там, откуда еще никто не вернулся.

Ей послышался глубокий вздох. А потом – повелительное:

– Усадите миледи. Вы что, не видите, что ей нехорошо?

В тот миг, когда Бьянке пододвинули тяжелый стул, она уже падала. Силы покинули быстро и внезапно, перед глазами расплылось серое марево, но тут же в ноздри ударил едкий запах, от которого на глазах снова выступили слезы.

– Ну, так-то лучше, – пробормотал Аламар, убирая в карман флакон с нюхательными солями. – Простите меня, Бьянка. Вероятно, вы и в самом деле любили Роя Сандора. Я не думал, что это вообще возможно.

Она промолчала, вкладывая в свое молчание все презрение, на которое была способна.

Да что он понимает в любви, этот палач с глазами сумасшедшего? Он вообще вряд ли понимает, что жизнь самой Бьянки закончилась, оборвалась. Осталась сухая куколка, в то время как бабочка уже летит, порхает в небесной выси. Бьянка машинально коснулась пальцами фарфорового кулона. Он снова был горячим, грел ее, словно маленькое солнце, забравшееся под платье.

А тем временем в комнате появилось новое действующее лицо, сухощавый мужчина, совершенно неприметный, в очках с толстыми линзами.

– Мастер Нирс, – он поклонился инквизитору.

– А-а, Мельфор, и ты здесь.

– Я от ведомства лорда Сандора, – спокойно отчитался мужчина, – я должен засвидетельствовать смерть, и тело следует забрать на вскрытие.

Аламар Нирс понимающе кивнул.

– Я забираю его в инквизицию, Мельфор. Понимаю, что тебе не терпится поработать скальпелем, но… Здесь замешано магическое воздействие. Так что, сам понимаешь, в первую очередь это наш клиент.

– Магическое? – Тот, кого называли Мельфором, выразительно приподнял брови. – Кому это нужно?

– Вот мы и будем выяснять, кому.

Бьянка посмотрела на место, где до этого лежал пустой флакон, – там больше ничего не было. Аламар спрятал улику до появления Мельфора.

– Ну, как скажете, мастер Нирс. – Нахмурившись, Мельфор окинул Бьянку недовольным взглядом. – Тогда мне здесь, выходит, делать нечего…

– Совершенно верно. – Аламар улыбнулся. Примерно так может улыбаться людоед своему обеду.

Потом, когда Мельфор ушел, Аламар так же решительно выпроводил Дору и плотно закрыл дверь в кабинет. Теперь они остались втроем. Бьянка, Рой Сандор и верховный инквизитор.

– Рассказывайте, – устало обронил мужчина, – все, что знаете. Откуда Рой взял эту дрянь?

Бьянка пожала плечами.

– Это… мне папенька дал. Посоветовал подлить Рою… в чай. А я… я ему отдала… я бы никогда не стала…

– Папенька дал, – эхом откликнулся Аламар. – Что ж он, настолько зятя не любил своего?

– Мы с Роем, оказывается, родственники, – прошептала Бьянка и уронила голову в ладони. – Но я не уверена, знал ли отец об этом… то есть я не уверена, что он хотел убить Роя именно поэтому.

– Родственники? Он мне никогда не говорил об этом. Впрочем, неважно.

Аламар помолчал, и Бьянка чувствовала на себе его пронизывающий взгляд.

– Что теперь будет? – спросила она.

– Ну как что. Ваш папенька может быть доволен. Рой Сандор умер. А вы унаследовали все его состояние.

– Какая ж вы сволочь, мастер Нирс. Неужели вы думаете, что мне есть дело до денег мужа?

– Деньги – вещь полезная, – отрезал Аламар. – Но, клянусь, вы ведете себя так, словно вам действительно было дело до Сандора.

– Я его люблю, – просто ответила Бьянка и всхлипнула. – Но вам, видимо, не понять.

– Отлично.

«Нет, он сумасшедший, точно сумасшедший. Да и каким может быть человек, который сжигает других людей?»

– Он оставил вам записку, – скорее утверждение, чем вопрос.

Бьянка судорожно выдохнула, разжала наконец пальцы и принялась расправлять на коленях листок бумаги.

– Ну, вот видите. Рой просит вас не отчаиваться, ну так и не отчаивайтесь.

– Вы… точно больной…

Инквизитор хмыкнул, а потом совершенно внезапно улыбнулся, наклонился к ней и погладил по плечу.

– Успокойтесь, Бьянка. Все пройдет. Все наладится. Но у меня есть к вам одна важная просьба… Я так думаю, скоро к вам пожалует папенька ваш, а может, вместе с маменькой. Так вы скажите им, что сами подлили отравы мужу. В утренний кофе, например.

– Но… – Она смело встретила пронзительный взгляд инквизитора. – Почему?

– Так надо, – отрубил он и выпрямился. – Все, Бьянка, разговор наш окончен. Надеюсь, следующий будет при более… хм, приятных обстоятельствах.

Он двумя широкими шагами пересек комнату и распахнул дверь.

– Уведите леди. Ей здесь не место.

Бьянке не хотелось уходить. Она слышала, как мягко в кабинет вошла Дора, снова почувствовала теплые ладони на плечах.

– Идемте, милая. Дальше мастер Нирс сам будет управляться.

– Нет… Пожалуйста, я хочу еще побыть… с ним…

– Побудете еще. – Инквизитор усмехнулся. – Держитесь, леди Эверси. Не везет вам, вы постоянно оказываетесь в чем-то да замешаны. То пришлось артефакты узурпатора похищать, то сейчас…

Бьянка и сама не понимала, как дала себя увести. Но уже на пороге она успела бросить последний взгляд на Роя. Ей снова показалось, что его ресницы дрогнули.

«Да нет же, это всего лишь тень… тень…»

…Граф и графиня Эверси прибыли ровно через полчаса, и Бьянка вяло удивилась тому, как быстро расползаются новости по столице. Такого просто не могло быть. Разве что Мельфор успел доехать до их особняка и рассказать о смерти лорда Сандора? Ну или кто-нибудь из инквизиции…

* * *

Они сидели в голубой гостиной, и Дора сервировала чай. Взгляд Бьянки плавал – то скользил по шелковым обоям с принтами из расцветающих кувшинок, то останавливался на солнечных пятнах на блестящем паркете, а потом возвращался к лицам людей, которых она любила всю жизнь.

Графиня Эверси, облаченная в темно-синее бархатное платье, выглядела лет на десять моложе своего возраста. Элегантная прическа, нитка крупного жемчуга на шее. Глаза блестят, но на лице не проскальзывает ни одной эмоции. Улыбка – и та сплошь фальшивая, наклеенная. Наверное, если было бы можно, матушка объявила бы во всеуслышанье: я вовсе не хочу улыбаться, и мне совершенно наплевать на все и на всех, но истинная леди должна выглядеть приветливой, и только поэтому я растягиваю губы, хотя куда удобнее было бы просто сжать их.

Папенька, с венчиком реденьких волос над лысиной, казался чуть более живым. Даже слегка возбужденным: по полному лицу гуляли красные пятна, светлые глаза бегали, избегая встречаться с Бьянкой взглядом. Он то и дело складывал пальцы рук шалашиком, и Бьянке постоянно казалось, что он вот-вот будет аплодировать. Себе неподражаемому.

Молчание затягивалось. Наконец Дора принесла чай, разлила по чашкам, поставила на стол корзинку с выпечкой – маленькими кручеными булочками с изюмом и в шоколадной глазури. Бьянка взяла одну и, почти не ощущая вкуса, принялась жевать. Матушка приподняла холеные, старательно выщипанные дугами брови.

– Дорогая, понимаю, тебе сейчас нелегко. Но это ведь не причина обжираться…

Бьянка на миг зажмурилась. К горлу подкатила тошнота, еще немного – и проглоченные куски булки выпрыгнут обратно. Да что ж за люди такие? У нее только что умер муж, ни объятий тебе, ни соболезнований. Как будто пришли две ледяные статуи и сидят в креслах. Да впрочем, они-то рады такому повороту событий. Папенька вон сам отраву притащил.

«И в этом ледяном саду я жила», – с тоской подумала она, втягивая воздух через нос и стараясь не смотреть на маменьку чересчур уж яростно.

Потом нахлынула усталость, придавила плечи книзу.

– Мне, маменька, уже все равно, – совершенно спокойно ответила Бьянка и даже немного обрадовалась тому, как холодно и официально прозвучал ее голос, – я теперь вдова.

– Ну и хвала Всеблагому! – Матушка картинно подкатила глаза. – За то, что освободил мою девочку от этой свиньи в кружевах.

Бьянка едва не поперхнулась. Еще раз оглядела драгоценных родителей, напомнила себе, что несколько месяцев назад она была готова пожертвовать всем ради их благополучия, и с удивлением поняла, что больше не чувствует никакой связи с этими двумя, пришедшими в ее – теперь только ее – дом.

– Свиней в кружевах достаточно и без моего несчастного супруга, – сказала она. – И впредь попросила бы не оскорблять его память столь недостойными выражениями.

Роланд Эверси хлопнул ладонью по колену.

– Да брось, Бьянка. Перед нами не нужно притворяться, мы-то знаем, что ты этого мужлана едва терпела. Если бы не королевский указ, то я бы тебя не отдал.

Она лишь пожала плечами и ничего не ответила. А про себя подумала, что, к великому сожалению, именно перед вами теперь и надо притворяться.

– Дорогая, – мягко сказала матушка, – мы понимаем, что тебе… – Она запнулась, видимо, вспомнив о том, что нечто подобное уже говорила, а больше особо и сказать было нечего. – В общем, мы с отцом решили предложить тебе вернуться домой.

– С чего бы? Я ж позор семьи. – И Бьянка демонстративно взялась за вторую булку.

Лицо маменьки исказилось выражением глубокого внутреннего страдания, но она нашла в себе силы промолчать, испепеляя взглядом корзинку с выпечкой.

– На время, – вставил слово граф Эверси, – все равно сейчас, я так понимаю, тело лорда Сандора не будут предавать земле…

– Да, его забирает мастер Нирс, – Бьянка кивнула.

– Не понимаю только, за каким Темным. Ну сдох – туда ему и дорога.

– Мастер Нирс подозревает магическое воздействие, – сумничала Бьянка. Слова папеньки резали ее на части, оставляя на полу ошметки мяса, но она, мысленно отстранившись от всего происходящего, даже находила в себе силы говорить.

– Да? – Папенька довольно хмыкнул. – Ну и пусть ищет. Не найдет ведь.

– Меня смущает, что именно в это утро я подлила ему в чай…

– Тише, – шикнул граф и как-то очень зло посмотрел на дочь.

Графиня с некоторым удивлением взглянула на мужа, и Бьянка выдохнула с облегчением. Похоже, матушка не знала всех его грандиозных планов.

– Ничего там инквизиция не найдет, – буркнул папенька. – Ну так что скажешь, Бьянка? Поживешь у нас. Одной тебе тут делать нечего. Уж до похорон – точно.

Бьянка открыла было рот, чтобы послать папеньку к Претемному и всем его чертям, но вовремя прикусила язык. И словно кто-то толкнул ее под локоть – она выдавила кислую улыбку истинной леди и сказала:

– Хорошо, папа. Думаю, это будет разумно. На самом деле мне тяжело здесь находиться. Ну, вы понимаете, да?

– Конечно, понимаем, – кивнула маменька, – все это так неприятно, так тяжело для столь юной особы. Тебе надо немного развлечься, дорогая. Я сегодня сказала Тутте, что ты приедешь, она тебя ждет не дождется.

Бьянка и сама не понимала, зачем согласилась поехать к родителям.

В самом деле, к чему?

Но затем решила, что, возможно, ей нужно просто окончательно попрощаться со всем тем, что окружало ее с раннего детства. Попрощаться – и больше никогда не оглядываться назад.

– Распусти прислугу пока что, – сказал граф, – им тут тоже делать нечего.

– Так что, дом будет пустым стоять?

Все чуднее и чуднее становились предложения драгоценных родителей.

– Артефактами запечатаем, – поспешно заверил папенька. – Ну что, собирайся?

* * *

Трясясь с родителями в карете, увозящей ее от дома, Бьянка молчала. Глаза на удивление оставались сухими, и она даже находила в себе силы натянуто улыбаться на несмешные шутки папеньки. Карета пропахла тяжелым, сладким ароматом духов, которыми всегда пользовалась маменька. Раньше Бьянке нравился этот запах, что укутывал подобно тяжелому плащу, но теперь отчего-то кружилась голова и хотелось высунуть голову в окно. Ей катастрофически не хватало воздуха, в груди по-прежнему тлела огромная дыра, и царапало железными когтями сожаление о том, чему уже никогда не сбыться.

…Она распустила слуг, как и потребовал граф Эверси. Они выслушали молча, старик Арвин смерил Бьянку взглядом, исполненным презрения, и сразу отвернулся. Как будто она и не заслуживала, чтоб на нее смотрели. Прочие тоже расходились молча, каждый думал о своем.

– Подождите, – сказала тогда Бьянка, – это же не навсегда.

– А вы сами в это верите, миледи? – Арвин вдруг обернулся и внезапно стал похож на старого, но еще очень опасного коршуна. – Из вас веревки вьют, а вы и рады…

– Не надо, – вмешалась Дора, – не надо, Арвин. Бедная девочка…

Он всплеснул руками.

– Да что там! Бедная девочка, да! Ох, говорил я милорду, не надо эту… в дом вести. И что? Горе принесла, только горе!

Старик ссутулился и, не говоря больше ни слова, вышел. А Дора приблизилась, погладила по руке.

– Держитесь, милая. Это он все с горя. Обычно он такого… никому не говорит.

– Это всего лишь на неделю, – пробормотала Бьянка, – считайте, что у вас появились выходные дни. За неделю все решится, и я… вернусь сюда. Обещаю, что вернусь.

Бьянка вспоминала этот разговор с раздражением. Она понимала, что поступает неправильно, что совершенно не нужно возвращаться к родителям – пусть даже на неделю, что ей следует идти за Аламаром Нирсом и сидеть под дверями кабинета, в котором будет производиться экспертиза. В конце концов, Рой будет там совсем один, и ей надо быть рядом с ним, чтоб хотя бы подержать за большую, мозолистую руку… Инквизитор говорил что-то о магическом воздействии… Так может, Рой и в самом деле умер вовсе не от яда? Может, причина в ином?

Но все же она ехала в отчий дом. Что-то незримое тянуло ее туда, неприятное, вязкое. Как будто в самом деле, пожив с маменькой и папенькой, Бьянка должна была разрешить для себя нечто важное…

И вот, наконец, она выбралась у парадного подъезда. Взгляд скользил по дому, подмечая привычные детали. Толстые колонны, поддерживающие балкон на втором этаже, – на них облупилась штукатурка и отваливалась толстыми пластами. Высокие входные двери, краска местами облезла, обнажая старое дерево. Бьянка обернулась, чтобы посмотреть на липы – они нарядно зеленели, шелестя молодыми листочками. И она отвернулась, прикусив губу. Деревья оживали, слушали ветер и улыбались солнцу, тогда как для Бьянки с неба сыпался пепел, застывая на губах горькой коркой.

Их встретила Тутта, присела в заученном книксене, пряча лицо. А потом Бьянка услышала не в меру бодрый голос папеньки:

– Тутта, проводи леди Бьянку в ее комнату и подготовь ей на вечер платье.

Она лишь бровью дернула, хмуро посмотрела на родителя.

– Вечером у нас прием, – сказал граф Эверси, испытующе глядя на дочь.

– Да вы с ума сошли, – устало отозвалась Бьянка, – какой еще прием? Я овдовела, а вы…

Маменька неожиданно проворно подалась вперед и вцепилась в руку так, словно хотела оторвать.

– Милая, мы же понимаем, что тебе нужно отвлечься.

– Мне нужно погоревать спокойно, – прошептала Бьянка, – а вы устраиваете представление… неведомо для кого.

– Будут только самые близкие, друзья, – тяжело проговорил граф Эверси, – Ларно и Шико. Верита давно уже рвалась с тобой встретиться…

– И сейчас, конечно, самое удачное для этого время? А Шико? Неужели и старший здесь будет? Ему место в клинике для душевнобольных!

Папенька пожал плечами и поправил отвороты на рукавах.

– Ну а что. Да, он там был. Но сейчас ему лучше. Что ж его теперь, до конца жизни там держать?

Бьянка стиснула зубы, понимая, что сейчас расплачется от абсурдности ситуации. Это был разговор слепого с глухими. Они не слышали – и не хотели понимать ее. Для них Рой Сандор был сродни кусачей блохе, которая надоедала и надоедала. А теперь ее прихлопнули, и воцарились мир и покой. Можно жить дальше, так, как привыкли.

– Вы… – процедила она. – Вы можете приглашать кого угодно. Но я из комнаты не выйду.

Маменька охнула. Отец поджал губы, а затем сказал:

– Дело твое. Но я уже пригласил друзей и собираюсь провести с ними вечер. А тебе, дорогая, – обратился к жене, – видать, придется развлекать подруг и молодежь.

– С удовольствием, – графиня склонила голову, – я сделаю это с огромным удовольствием.

– Вот и прекрасно. Получайте удовольствие сколько хотите. А я… мне нужно побыть одной. И подумать о муже.

Резко повернувшись на каблучках, Бьянка подхватила подол длинной юбки и поспешила наверх, к себе. Она хватала ртом тягучий воздух с привкусом горечи, и все равно его не хватало. Она споткнулась о ступеньку и едва успела схватиться за перила. Случайно бросила взгляд вниз – маменька и папенька по-прежнему стояли там и смотрели на нее. На их лицах стыла смесь жалости и презрения.

«Как тогда, когда я рассказала им про узурпатора…»

Внизу, у лестницы, стояли совершенно чужие люди, которых она не знала. Выходило так, что не знала…

Постепенно охватывало ощущение нереальности всего происходящего. Как будто попала в чью-то дурную, безвкусную шутку.

– Так нет его больше, Сандора, – донеслось вслед, – ты бы радовалась, что свободна от этого чудовища!

– Я бы предпочла сейчас быть с ним! – рявкнула Бьянка.

А потом заскочила в свою спальню, захлопнула дверь и теперь уже окончательно без сил рухнула на кровать. Невыплаканные слезы душили, требуя выхода. И из горла наконец вырвался сиплый, совершенно нечеловеческий вой.

Она бы все отдала, чтобы Рой был жив и был рядом.

Крылышко бабочки сделалось теплым, Бьянка достала его из выреза платья и прижалась губами.

– Я была такой дурой, Рой, – всхлипнула она, – все делала неправильно. Все! Наговорила тебе гадостей, за что и получила. А теперь и рада бы все исправить, но поздно… увы. Почему ты оставил меня? О, мне так горько, так больно и одиноко… Никто тебя не заменит, никто.

Чувствуя, как по щекам катятся слезы, Бьянка уткнулась лицом в подушку и зажмурилась. А как бы хотелось ей, чтобы он подошел, прикоснулся к плечу… Да что там, пусть бы и сказал какую-нибудь гадость. Только бы рядом, только бы живой. Только бы видеть его кривую усмешку, чувствовать терпкий запах, смесь дорогого табака и морского бриза.

Она лежала в тишине – и думала, думала… А потом не заметила как уснула.

…Когда она оторвалась от подушки, за окном вечерело. В спальне было темно и тихо, но где-то в отдалении трепетали обрывки разговоров, неприятно-раздражающе звенел женский смех. В углу, на кованой подставке, слабо мерцал магкристалл, играя бликами на стеклах и полированных дверцах платяного шкафа. В воздухе плавал запах жареного мяса.

Но что за смех? Бьянка поморщилась.

Ах да. Граф и графиня Эверси, как и обещали, устроили прием.

И Бьянка поймала себя на том, что уже не думает об отце и матери как о родных, близких людях. Конечно, кровное родство осталось, никуда не денешься, но впрочем…

«Глупо было приезжать сюда, – она решительно сжала челюсти, – мне нужно возвращаться. Мой дом теперь не здесь».

Она поднялась на ноги, поборов легкое головокружение, отстраненно подумала о том, что ничего не ела со вчерашнего вечера, а потом, обувшись, осторожно приоткрыла дверь спальни и выглянула.

Голоса стали громче. Теперь к ним примешивался звон посуды, ругань служанок на кухне. Запахло табачным дымом, словно где-то неподалеку курили.

Бьянка на минуту прикрыла глаза, привалилась к стене. Нет уж, хватит с нее. Она возвращается в дом Сандора и… больше никому ничего не должна. Граф и графиня… они еще раньше отказались от нее, так отчего же все это время она как будто цеплялась за ускользающую надежду? Ждала того, чего никогда не было и нет?

И она тихо-тихо побрела вперед по коридору, придерживаясь за стену. Вокруг царил сумрак, в высокие окна с любопытством заглядывало темное небо, и лишь со стороны лестницы на пол и стены падал рассеянный свет.

Когда Бьянка услышала мужские голоса, то невольно остановилась, даже дышать перестала. Первый голос она узнала сразу, это был папенька. Вторым… кажется, вторым был Вельмар Шико, отец семейства. Запах дыма стал плотным, царапал горло, и Бьянка даже зажала рот рукой, чтобы не закашляться.

– Ну что, Роланд, – проговорил Шико, – ты свое дело сделал.

Молчание. Потом папенька ответил задумчиво.

– Да ну… Это Бьянка ему яд подлила. Хоть какая-то от нее польза…

– Не говори. Польза немалая. Хотя бы теперь не надо ломать голову, как не привлечь к себе внимание этого сукиного сына. И то, что она освободила дом Сандора… Там наших людей никто не будет искать. К тому же взрывники надо где-то хранить. А уж завтра начнутся вспышки недовольства королевой, ависийской ведьмой. Убийцу ведь так и не нашли.

– А убийства прекратятся? – лениво поинтересовался Роланд Эверси.

– Нет. Лично для моих целей не хватает только одной бабы, но еще парочку можно будет придавить, чтобы люди напугались. Испуганное стадо, знаешь ли, будет нам на руку.

– Я вот не понимаю, к чему тебе королеву убирать, – пробормотал папенька задумчиво. – Ну, зарезанные девки – ладно, вполне понимаю всю необходимость. А королева-то при чем?

– Ларно в этом заинтересован, – Бьянка почти увидела, как Вельмар, пепельный высоколобый блондин, усмехнулся одним уголком рта, – мечтает свою дурищу сделать королевой. Ну, и нам перепадет чего хорошего. Верита папеньку слушается беспрекословно, в отличие от твоей козы белобрысой.

– И ты думаешь, у него получится? Идея-то бредовая, – в голосе папеньки ржавой железкой звякнуло презрение.

– Может, и бредовая, – согласился Шико, – но эта идея, во-первых, заставила его молчать, когда Дитор удавил ту дуру, в саду, и нам помогать. А во-вторых – почему нет? Верита Ларно – дитя очень древней семьи, берущей начало от королей Рехши. Ее родословная так хороша, что она вполне может стать королевой. Королевой, которая будет нас слушать.

Снова воцарилась молчание. А Бьянка… Бьянка чувствовала, как внутри все сжалось холодным, дрожащим комком. От ужаса рот наполнился кислой слюной, ее ощутимо затошнило, но она лишь с силой впилась ногтями в стену. Так вот оно что! Вот кто убил несчастную Лиззи… Дитор! Неясно, правда, зачем это нужно было его отцу…

Впрочем, того, что Бьянка услышала, было достаточно.

В столице готовился бунт, и ее… ее глупый папенька в это ввязался! Боже, да что ж это такое?

Бьянка накрыла ледяными пальцами кулон, последний подарок Роя.

Они так хотели твоей смерти, милый… что ж… каждый получит по заслугам.

Бьянка не колебалась ни минуты, принимая самое отчаянное решение в своей жизни.

– Послушай, Роланд, – вдруг сказал Шико, – твою девку… надо бы ее убрать. Ненужное звено в цепочке, понимаешь?

– С чего бы? – недовольно поинтересовался Эверси.

Бьянка вцепилась зубами в собственную ладонь, чтобы не закричать.

– Если ей заинтересуется верховный наш инквизитор, она ему напоет про твой пузырек с ядом. Она ж глупа как пробка, скажет, мол, приворотного зелья в чаек добавила… И тогда уж мастер Нирс и за нас возьмется. Вернее, за тебя.

Роланд Эверси помолчал. А Бьянка мысленно считала удары сердца до того, как услышит собственный приговор из уст родного отца.

– Нет, я не согласен, – наконец произнес тот, – мы так не договаривались. Чтобы Бьянку – и убить. Нет, нет. Я категорически против. Я ее лучше ушлю куда-нибудь из столицы, подальше, на южные острова. Пусть пересидит, пока мы свои дела сделаем.

Она невольно всхлипнула. Значит, все же он не отдал ее? И, значит, она не пустое для него место?

А Шико тем временем сказал:

– Это глупо, Роланд. Ну, подумай сам, риск того не стоит. У тебя, в конце концов, есть еще одна дочь, респектабельная, хорошо устроенная. Мы не можем рисковать всем из-за твоей глупой привязанности…

– Я сказал нет. Жертвовать Бьянкой из-за твоего придурка? Из-за заскоков Ларно? Не потерял ли ты берега, дружище?

– Это последнее твое слово, Роланд? – обманчиво мягко поинтересовался Шико.

– Ну разумеется, – услышала Бьянка.

И она уже отлепилась от стены с намерением как-нибудь незаметно проскользнуть к лестнице, как вдруг услышала тихий хрип… и звук от падения тяжелого тела.

Ноги как будто сковало льдом.

Она заставила себя вдохнуть.

«Папенька… неужели… неужели вот так?!! В собственном доме?»

Она уже не сомневалась в том, что Шико сделал с ее отцом что-то нехорошее, недоброе. Но… что ж теперь будет? И что ей делать? Да боже мой, как заставить себя двигаться?

И Бьянка почувствовала себя так, словно смотрит на все со стороны. Сама она, маленькая, незаметная, спряталась под стол и выглядывает из-под скатерти. А ее тело, неуклюжее, неповоротливое тело взрослой женщины, все так же стоит, прилепившись к стене. И грудь вздымается тяжко, словно после долгого бега. И ледяные руки дрожат, скользят по штукатурке…

«Я должна рассказать Аламару Нирсу».

Мысль эта была чистой и острой, как будто вспорола туман, затянувший сознание. А потом Бьянка заставила себя отлепиться наконец от стены и заскользить по паркету.

Она очень надеялась, что Шико ее не увидит, потому что тогда… Тогда ей не выбраться живой из дома.

«Всеблагий, так там же папенька. А что с ним? Что?!! Неужели… и его?»

Только что она лишилась мужа. Теперь и отца?

«Но тебе надо, надо добраться до мастера Нирса. Только он может помочь… только он…»

Бьянке везло. Она беспрепятственно добралась до второй, боковой лестницы, которой обычно пользовалась прислуга, быстро сбежала вниз и, вынырнув в ночь через черный ход, помчалась к липовой аллее. Она задыхалась, сердце колотилось, бешено гоня кровь, перед глазами прыгали серые мошки. Прохладный воздух словно лип к разгоряченной коже, казался упругим, точно кусок холодца на тарелке.

Нет. Она должна… она доберется до Аламара, чего бы это ни стоило.

Бьянка с облегчением выдохнула, нырнув под сень липовых крон. Теперь – быстрее, еще быстрее к калитке. Деревья скрывают ее от тех, кто находится в доме, и ее не увидят… будут думать, что она все еще спит у себя в комнате…

Она невольно вскрикнула, когда ее обхватили за талию чьи-то крепкие руки. И точно так же широкая потная ладонь зажала ей рот.

– Ну здравствуй, Бьянка, – сказал Дитор Шико ей на ухо, – ты куда-то собралась?

* * *

От него пахло железом и приторной сладостью, от которой сводило зубы, а к горлу подкатывала тошнота. И рука Дитора, уверенно зажавшая рот, была липкой и холодной. Волна омерзения накрыла Бьянку, так, что перед глазами потемнело. Она дернулась, изо всех сил ткнула Дитора локтем под ребра, но мужчина лишь рассмеялся. И от этого тихого, хриплого смеха ночная темень перед глазами вспыхнула, расцвела огненным цветком.

Неожиданно для себя Бьянка узнала этот смех. Это ведь он, человек без лица из ее кошмаров. Тогда… он душил ее, но она просыпалась. Каждый раз просыпалась. Теперь же…

Бьянка замычала, упираясь ногами в землю, в то время как Дитор молча поволок ее прочь с дороги, туда, где темные стволы старых лип тонули во мраке. Сердце колотилось где-то в горле. Кулон на груди разогрелся просто немыслимо, обжигая. Наверное, останется след на коже – но кому до этого будет дело, после того как остывшее тело Бьянки Эверси найдут в старой липовой аллее?

Дитор снова рассмеялся, и Бьянка захныкала от бессилия. Она ровным счетом ничего не могла поделать.

– А знаешь, – сказал он ей тихо, очень интимно, – я хотел именно тебя, в тот вечер. Но попалась Лиззи. У нее была такая нежная кожа, а шея хрустнула так быстро.

– Ублюдок! – провыла Бьянка. – Отпусти!

– Но Лиззи не сопротивлялась, – добавил Дитор, без особых усилий оттаскивая Бьянку за толстый ствол, – это было скучно. И те, другие, они почти не сопротивлялись. Даже жаль, что приходилось сначала душить их, но так велел отец. Сказал, что именно так и не иначе… А ты, Бьянка, брыкаешься. Это так забавно. Но не переживай, я буду нежен с тобой. Как ни с кем другим.

«Больной ублюдок. Еще хуже, чем Левран», – успела подумать Бьянка.

Еще она успела кое-как пнуть Дитора туфелькой по голени, за что тут же схлопотала.

– Ах ты маленькая дрянь!

Он разжал руку, освобождая ей рот, но тут же запустил пальцы в волосы, дернул на себя – а затем впечатал лицом в дерево. Ночь вспыхнула белыми искрами и снова погасла. Лоб и нос стремительно наполнились болью, и Бьянка ощутила, как в горло покатился горячий солоноватый ком.

– Помоги-ите! – прохрипела Бьянка, давясь собственной кровью.

И тут же пришло понимание, что никто не придет и не поможет. Все слишком заняты, а ее тихий вопль никто не услышит.

От ужаса тело каменело и силы стремительно утекали. Она кое-как вывернулась из безжалостных рук Дитора, рванулась прочь, к дорожке, но тут же была схвачена и повалена на землю. Бьянка извивалась змеей, пиналась и кусалась, но холодные пальцы сомкнулись на горле, а тяжелое тело придавило к земле.

– Маленькая пташка, – прохрипел Дитор, – не бойся, я буду…

Его волосы упали ей на лицо. Он наклонился к ней так близко, что Бьянка ощутила на лице его дыхание, пропитанное сладостью разложения. Из последних сил она полоснула его по лицу, оставляя на щеке кровавые борозды, а потом Дитор сжал пальцы.

И Бьянка, кружась как сорвавшийся с ветки листок, полетела в серое, подернутое красными прожилками ничто. Она не могла дышать, но успела почувствовать, как Дитор ее целовал, жадно и торопливо, словно задавшись целью выпить последний вдох. Мир уплывал вдаль – или наоборот, она все дальше и дальше уходила туда, откуда нет возврата.

«Рой», – тоскливо подумала Бьянка.

А потом увидела, как за спиной Дитора полыхнуло золотистое сияние, из самого центра которого стремительно надвинулась густая – куда как гуще, чем темнота ночи, – тень.

Что-то хрустнуло, влажно и отвратительно. Как будто кость дернули из сустава. Голова Дитора мотнулась вбок.

Вот и все. Серая мгла перед глазами.

…Бьянка не сразу поняла, что именно изменилось. По-прежнему было темно, но Дитор куда-то исчез, да и сама она уютно лежала у кого-то на руках, голова откинута на твердое плечо, и горячие жесткие пальцы гладят по щекам, по лбу, по шее… В ноздри ударил запах табака вперемешку с морской свежестью. Бьянка улыбнулась. Выходит, нет ничего плохого в том, что она умерла. Потому что теперь, наконец, все у нее будет правильно с Роем…

– Вовремя. Портал сработал вовремя и на привязку к кулону, королева просто неподражаема, – голос верховного инквизитора донесся откуда-то сверху. – Но Дитора, по-хорошему, нужно было судить королевским судом. Все, Рой, дальше мы сами. Мои люди уже пошли туда.

Аламару никто не ответил, и Бьянка блаженно прикрыла глаза. Ей казалось, что она медленно плывет по спокойной реке. Ее чуть заметно покачивало на волнах, и было так хорошо, как может быть только в обители Всеблагого.

А потом – резко и неприятно – заболела шея. И переносица. И ссадина на лбу. Бьянка дернулась всем телом, происходило совсем не то, чего следовало бы ожидать. После смерти ведь ничего не болит, да? И, уж конечно, в обители Всеблагого не может быть верховного инквизитора королевства.

– Маленькая, – хриплый голос Роя заставил ее невольно сжаться.

Но… как же так? Он ведь умер. И его тело забрал Аламар Нирс.

Бьянка осторожно шевельнулась, и тут же ее подхватили, подняли вверх, прижали к каменной груди.

– Бьянка-а-а, маленькая моя… Моя любимая девочка…

Этого было довольно, чтобы Бьянку вышвырнуло в освещенное розовым закатом теплое море, в нежность, в несмелую радость, в робкую надежду.

– Рой, – прошептала она, – ты же…

– Да жив я, моя маленькая. Предупреждал тебя… прости, если бы ты знала, то они бы догадались. А так… все думали, что меня больше нет. Даже мне в дом уже артефактов натащили… Довольно, чтобы никто уже не выкрутился. Все, моя хорошая, теперь уже точно… все…

Она, словно во сне, подняла руку и прикоснулась к ноющей шее. Закрыла глаза. Потом, решившись, спросила:

– А где… Дитор?

– Да здесь он, – беспечно сказал Рой. – Жаль, он нам ничего больше не расскажет.

– Это все… – Бьянка всхлипнула. Кажется, она начинала понимать, что же произошло за эти сутки, и понимание это внезапно причинило острую боль. – Вы чудовище, лорд Сандор, – пробормотала она, – вы даже не сволочь. Вы просто чудовище. Вы заставили меня верить в то, что выпили яд. И я… поверила…

Вместо ответа Рой лишь сильнее прижал ее к себе и решительно двинулся вперед.

Мысли текли медленно и лениво, Бьянка с трудом сообразила, что он уносит ее все дальше и дальше от дома, который она считала родным.

– Чудовище, – прошептала Бьянка, прижимаясь щекой к плечу мужа, – что вы со мной сделали?

– А вы? Что вы со мной сделали, маленькая колючка? – Он усмехнулся. – Я лежал в стазисе, я не мог шевельнуться, но слышал все, что вы говорили тогда… в кабинете… мне казалось, что я схожу с ума. Я бы предпочел, чтобы меня ободрали заживо, чем лежать и слушать все это и быть не в состоянии прикоснуться… или хотя бы утешить…

Он остановился, все так же бережно прижимая Бьянку к себе. В темноте его лицо казалось бледной маской, и лишь в глазах полыхало пламя.

– Повтори, что ты тогда сказала.

Бьянка всхлипнула.

– Люблю.

Рой притиснул ее к себе с такой силой, что Бьянка невольно охнула – и тут же объятия ослабли.

– Прости, прости меня, моя бабочка. Я так мечтал это услышать, что теперь едва ли верю. Ты… не уйдешь от меня? Останешься?

Его голос предательски дрогнул. Бьянка вскинула слабые, точно ватные, руки и обняла его за шею.

– Не уйду, никуда не уйду. С тобой буду.

Она невольно закрыла глаза, когда Рой медленно, очень нежно поцеловал ее. Трепетно, едва касаясь губ. Та кровавая дыра, что болела в груди, медленно закрывалась, и ее место занимало живое, трепещущее тепло.

– Я счастлив, – шепнул он. – Спасибо тебе.

И быстрым шагом пошел дальше.

– Куда мы? – спросила Бьянка тихо. Ей было тяжело говорить, потому что болела шея после рук убийцы.

– Домой, – выдохнул он ей в губы, – домой…