Глава 21. Испытание на прочность

Роман

Она издевается?

Ну вот и что с ней теперь делать?

Вторую неделю не разговариваем.

Десять дней ледяного молчания давит на барабанные перепонки, заставляет сердце сжиматься каждый раз, когда взгляды случайно пересекаются. Худшая из пыток.

Думал — оттолкну и станет легче. Окажусь в привычной пустоте, где я единственный хозяин личного ада. Без риска, без эмоций-там некого терять. Так надеялся, что после наших откровений она съедет. Старался уколоть побольнее, чтобы наверняка. Чтобы не осталось сомнений. Чтобы поняла, до какой степени я моральный урод. Как обрадовался, увидев на постели свои вещи, и как, сука, стало невыносимо больно.

Но вышло с точностью да наоборот. Она развязала против меня тихую, изощрённую войну. И проигрываю я в ней с разгромным счётом.

Вместо того чтобы усмирить свои флюиды, провоцирует всё активнее. Рабочие юбки стали короче, чтобы, проходя мимо, я ловил взглядом изгиб её колена и сходил с ума. Каблук выше — отчего походка стала дерзкой. А её взгляд… Раньше в нём читалась нежность, сейчас — надменность и холодная сталь. И да, теперь на работу её забирает наш водитель. Каждое утро наблюдаю из окна, как она улыбается ему, садясь в машину. Внутри всё сжимается в тугой болезненный узел. Меня раздирает на части от гнева. Я хотел разрушить её иллюзии, а в итоге взорвал собственный фундамент. Всё, что появилось хорошего в моей жизни с её приходом, в одночасье рухнуло, погребая меня под осколками. Гениально, Воронцов, просто гениально.

«Я же этого хотел? — спрашиваю себя каждый раз, когда Вера садится в заботливо распахнутые перед ней двери служебного авто. Когда дарит ему улыбку, когда он провожает её откровенным взглядом».

Уж он-то возьмёт своё. Можно не сомневаться. Миша не станет её беречь. Короче, такой себе из меня стратег.

После работы иду в душ, смыть пот и липкое чувство собственной никчёмности. Натыкаюсь на её бельё и застываю. Чёрное. Кружевное. До подлости красивое. Будто невзначай развешанное на батарее и забытое.

Ах ты ж лиса моя, хитрожопая.

Значит, так со мной, да?

Ну ладно, схаваю и это...

Провожу по трусикам пальцами. Ткань тонкая, шелковистая. А потом прижимаюсь к ним щекой. Не имею на это права, но сейчас в таком состоянии, что мне всё равно. Хочется башкой побиться об батарею, на которой они висят.

«Грёбаный фетишист, — с горькой усмешкой цежу сам себе. — Дожил. Осталось только подрочить на её нижнее бельё».

Они не пахнут ею. Меня будто пронизывает разряд. Бельё вообще ничем не пахнет. Новые? Специально для этого спектакля?

Искушение — острое, пошлое, пьянящее — шепчет: «Сделай. Возьми. Она же сама этого хочет». Три месяца без секса. Три месяца в аду добровольного воздержания. И единственная женщина, которую хочу, играет со мной в кошки-мышки, доводя до белого каления.

А может ну его на хер никому не упёршееся благородство? Просто взять и присвоить. Потому что «Моё». Уже нет сил сопротивляться. Да и, откровенно говоря, не хочется. Хочется поймать за талию, плюхнуть попкой на кухонный стол и трахнуть так, чтобы солонка позвякивала о сахарницу. До пошлых стонов, хрипов, сорванного голоса. Так, чтобы на её бёдрах остались отпечатки ладоней.

Господи, о чём я опять думаю? Картинка этой пошлой сцены материализуется в голове второй день подряд. Не могу заходить на кухню, боюсь сорваться. И аппетит за этим столом пропал напрочь. В моих силах всё это прекратить. А я веду себя как не целованная целка на свидании. И самому противно. Тот, кто привык всё время брать — теперь наказан. Связан по рукам и ногам.

Но и это «хочу» несколько иное, не просто про тело. Оно про то, как Вера закидывает ногу на ногу, читая на кухне. Про то, как смеётся, запрокинув голову. Про упрямый взгляд, когда смотрит на меня. Раньше я бы уже взял не задумываясь. Сейчас… А сейчас мысль о том, чтобы просто провести с ней ночь, кажется кощунственной, убогой. Как будто испачкаю своими грязными руками дорогой хрусталь. Она же как фарфор: нежный и тонкий, который стоит хранить в серванте для особых случаев, беречь, холить и лелеять.

Кто бы сказал, что Воронцов, которого боится половина района, будет трястись как мальчишка из-за красивой юбки. Я бы рассмеялся в лицо. А теперь рыжая дёргает за ниточки, и я позволяю. Отдаюсь в её нежные руки добровольно, с наслаждением мазохиста. Вот это сильнее всего бьёт по самолюбию.

Вчера вообще неловко вышло.

Никогда не позволял себе пропускать тренировки. Привет, ещё одно «Никогда». А вчера ломало не по-детски. В общем, прошёл мимо спортзала и свернул к дому. Открыл дверь и остолбенел. Вера вышла из душа, в одних трусиках. От неожиданности выронила из рук полотенце, которым промакивала волосы.

Ахнула, инстинктивно обхватив себя руками, пытаясь прикрыть грудь. Но я уже всё увидел. Мокрые пряди волос, прилипшие к коже, россыпь капель воды на груди и ключицах. Её розовые торчащие соски… Я и сам не ожидал такого подарка судьбы. Спасибо, Господи! Застыл как дебил, пялясь на её живот. Всё произошло слишком быстро, но мне хватило нескольких секунд, чтобы память запечатлела все интимные моменты. Их то она услужливо и транслировала на ночь глядя, заставляя ворочаться от возбуждения.

От неожиданности и шока, ударившего меня под дых, я остолбенел. Нужно было извиниться, отвернуться как минимум. Но я не смог. Просто стоял и смотрел, как идиот. Вера повернулась ко мне спиной, обмоталась полотенцем и с достоинством королевы удалилась в свою комнату. Также молча.

Пришлось вечером извиняться. Хоть на это мозгов хватило.

Сходил за тортиком, пригласил её на кухню пить чай. Вышла, щёки горели лихорадочным румянцем. Да, неловко вышло.

— Вер, ты прости. Не специально, честно. Я не хотел… Вернее… Не ожидал.

Она молча кивнула не глядя. А нужно, чтобы посмотрела, увидела в моих глазах то, чего я никогда не решусь сказать вслух. Тот пожар, который во мне разожгла.

— Хотя, чёрт возьми, я ни о чём не жалею, — вырвалось быстрее, чем смог осознать. — Там было на что посмотреть.

И в тот момент, сидя за треклятым кухонным столом, я отчётливо понял, мне нравится наш сумасшедший уклад. Эта война, притяжение, пытка. Чувство дома, которое дарит она, находясь со мной рядом. Как бы мы ни кусались, она всё равно готовит на двоих. И пусть мы больше не ужинаем вместе и не проводим вечера вдвоём — меня всегда ждёт горячий ужин. Я чувствую её заботу даже на расстоянии.

2 ноября…

"Я добровольно отказываюсь от своей старой жизни «До» в пользу этого сложного, мучительного, но бесконечно живого «После». Моя прежняя жизнь всё ещё периодически стучится в дверь. Веру к ней я не подпускаю. У неё по-прежнему стоит запрет. Она больше и не стремится открывать. Смирилась. Господи, пусть она никогда не узнает той грязи, из которой я так отчаянно пытаюсь выбраться. Ради неё. Ради нашего хрупкого мира.