Глава 28. Исповедь

Роман

Все полтора часа полёта я тупо пялился в иллюминатор. А там сплошная тайга на километры вокруг. Взгляд машинально цеплялся за причудливо изогнутое русло реки, только вот перед глазами всё ещё стояло её отражение в зеркале. То, как она перекидывала волосы на одно плечо. Попытался уснуть — но за закрытыми веками снова возникал этот образ. И я сдался. Откинулся на спинку кресла и уставился в потолок салона, считая вентиляционные решетки.

Прекрасно осознавал, что произойдёт на следующей неделе. После возвращения все мосты будут сожжены. Обратной дороги нет. Я уже сдался. Остальное формальности.

Идиотизм? Возможно.

Но это будет фееричный конец моей прежней жизни.

А сейчас так необходима передышка. Командировка — последний глоток свежего воздуха, и я намеревался насытиться ею сполна, остудить голову, чтобы не набросится на предмет своего обожания с порога.

* * *

С её появлением сны стали ярче, горячее. Будто контраст подкрутили до предела. И я, блядь, просыпаюсь в липком поту с таким стояком, что физически больно. Сейчас моё желание спит за сотни километров. Зато через неделю будет посапывать у меня под боком.

Как я столько продержался, одному богу известно. Был уверен, что перегорит, отпустит. Пытался заткнуть эту дыру в душе другими — более доступными, менее сложными. В итоге получил лишь тошнотворное похмелье. Столько сил потратил на борьбу с собой, а стоило… протянуть руку.

Если бы на её месте была любая другая — я бы уже всё решил. В тот же день у конторы напросился бы на чай, а после и на ночь. Но это Вера. За неё ответственность в сто раз выше. Она не чужая. Она семья.

Каждая встреча с Костей — мой личный ад. Я опускаю взгляд, как нашкодивший кот, будто сделал что-то постыдное. Словно не имею права даже смотреть в её сторону. Я же знал эту оторву с детства. Всегда думал, такая приличная семья. Костик вообще стал для меня братом и другом. Их отец был мужиком с большой буквы. Я равнялся на него в юности. Не на своего батю, а на него. Он ко мне хорошо относился, учил удочку собирать, разговаривал по-мужски, на равных. Вот с Ираидой (прим. мать Веры) не сложилось. Эта снежная королева ходила с гордо поднятой головой. Мой максимум по отношению к ней состоял из скромного «Здрасьте». Вера она всегда была другая. Это не девочка — это война. А сейчас выросла и превратилась в мою персональную катастрофу.

Раньше всё было просто: увидел — захотел — взял. А теперь дико хочу, но чертовски боюсь. Не её. Себя. Обратного пути уже не будет. Я и так по уши влип, увяз, и как последний мазохист ползу к ней на брюхе.

Наше сближение не станет очередной интимной связью. Нет. Это будет нечто особенное. Я подчинюсь своему желанию. Добровольно надену на себя ошейник и буду валяться у её ног и скулить от счастья.

Самое идиотское, что подобный типаж никогда не прельщал. У меня все были яркие, дерзкие, с огоньком. Чаще темноволосые, редко — рыжие. Ну вот такой у меня фетиш. И все мои «занозы» были с блядской жилкой, на грани, я бы сказал золотая середина. Сразу понимали правила игры и не требовали нежностей. Всё было максимально просто.

А она… другая. Во всём. Русые волосы чуть ниже плеч. Эти её огромные голубые глаза — в них утонуть можно с головой. Светлая. Хрупкая. Искренняя. Ещё не прохаванная, не потёртая жизнью. Словно люксовая спортивная иномарочка на трассе. Я дышать рядом с ней боюсь — сломается. Боюсь причинить ей вред. Боюсь своей одержимости. Я не умею любить — ненаучен. Такое ощущение, что пытаюсь созидать, но в арсенале лишь кувалда.

20 ноября…

Что она со мной сделала? Вместе с ней в жизнь пришли страх и хаос.

Боюсь однажды сорваться. Не оправдать ожиданий. Боюсь не суметь дать ей ту жизнь, которую она заслуживает. Боюсь, что мой мир постучится в нашу дверь. Боюсь, что она узнает, кем я был. Нет, не так. Я боюсь увидеть, как погаснет свет в этих глазах, когда она поймёт, кто перед ней. Эта жуть теперь со мной на всю жизнь, от неё не отмыться.

И пока она думала, что борюсь с ней, я договаривался со своим личным демоном. Самый жуткий из сценариев — сорваться.

Она не представляет, что значит бояться дотронуться до женщины, которую любишь. Не от смущения. А потому что твоё прикосновение может стать для неё смертным приговором. Я видел, как это бывает. Мои «приятели» подсаживали своих жён на иглу. Чтобы те не пиздели куда деваются деньги. Чтобы ловить кайф — вместе и навсегда. Это конец всему. Точка. Дети-сироты при живых родителях. Я не хочу так.

Никогда ни о чём не просил, а теперь прошу — Господи помоги, не позволь скатиться, удержи!