Глава 56. Так нельзя

Вера

Рома развернулся и протянул ко мне руку, будто ища поддержки. Человек скала — дал трещину.

Я всё ещё не понимала, при чём здесь детское кино, но точно знала: так не врут. Его тело вопило от ужаса. Пальцы, тянущиеся ко мне, дрожали. Глаза смотрели в никуда.

— Ты нужна мне сейчас. — Фраза, произнесённая с надрывом, будто безнадёжно больной просит о поддержке.

Никогда не видела его таким уязвимым.

Мне стало дурно. Что-то происходило, чему я не могла подобрать имя.

Рома притянул к себе, впился ледяными пальцами в лопатки, причиняя боль. Футболка быстро напиталась влагой от его одежды, моментально охлаждая разгорячённую кожу. Но я терпела. Чувствовала, что ему нужно время. Молчала и ждала, лишь крепче обнимая в ответ. Если ему так легче — пусть.

Он перестал дрожать, тело обмякло. Пальцы на моей спине ослабили хватку. Теперь этот сильный мужчина просто дышал мне в шею. Сердце больше не колотилось хаотично.

— Пойдём в комнату, — я потянула его за собой. — Хочешь, выключу фильм?

Мою руку с пультом перехватили. Мы просто уменьшили звук, оставив картинку жить.

— Сделать тебе чай?

— Мне бы что покрепче.

— Там оставалось виски в шкафчике. Налить?

Рома усмехнулся уголками губ

— Виски больше нет. Давай чай.

Он так и остался стоять перед телевизором, заложив руки в карманы брюк.

— Это был дементор. — Зачем-то пояснила, остановившись в дверях. Отвращение от увиденного прокатилось по его лицу рябью. — Они высасывают из человека радость и счастье.

— Да я уж понял.

С чаем не торопилась. Дала ему время собраться, снова надеть маску неприступного и опасного мужчины.

Рома развалился в кресле. Я поставила перед ним кружку ароматного чая с мятой. Сама же расположилась на диване напротив.

— Расскажешь? — Сделала осторожную попытку.

— Ты будешь смеяться. Все ржут.

— Честное пионерское… — Дёрнула себя за ворот футболки, имитируя галстук. Мой мужчина усмехнулся.

— Я не доживу до тридцати. — Он словно уменьшился в моменте, сдулся, опустив глаза в пол. — У меня никогда не будет семьи. Не будет ни-че-го.

В комнате стало так тихо, показалось, что заложило уши. Я сглотнула, эффект никуда не делся. Растерянно моргнула, раз, второй. А потом выдохнула — и это вырвалось смешком. Нервным, дурацким.

В меня метнули полный боли, затравленный взгляд, и я заткнулась. Господи, да он не шутит. Глаза обжигали ненавистью. Не оправдала доверия?

— А можно узнать с чего вдруг такое решение, чтобы понимать? — Приходилось с осторожностью подбирать слова. Сейчас это казалось полнейшим абсурдом. Дуростью. Шёпотом волшебных газиков. Может, шампанское было несвежим? Называйте как хотите. Ну чушь же? Взрослые люди. — Предысторию бы…

Он махнул рукой на экран.

— Вот эта тварь… Как там её?

— Дементор?

— Точно. Один в один моя покойная бабка.

Подтянув со стола пачку сигарет, Рома задумался. Бросил на меня взгляд исподлобья, будто принимая решение, достойна ли я продолжения.

Что вы помните о своей бабушке? Какие ассоциации приходят на ум? Возможно, её пирожки с капустой или вареники с клубникой? А может, тёплые пушистые носочки, что она вязала вам, сидя перед телевизором?

Не в этом случае.

Я слушала эту чудовищную историю открыв рот. До последнего не верила, что родной человек способен на такое зверство. Как же так?

Сейчас передо мной с опущенной головой сидел не взрослый мужчина, а маленький напуганный ребёнок.

Он поверил и методично исполнял заданную программу. У меня свело скулы от напряжения. Рома прерывался, постоянно подбирая слова. Я не торопила и не лезла.

Представила его маленьким. В глазах защипало, я сжала переносицу, чтобы не расплакаться. Увидела всю его обиду, боль и гнев. Она же обрекла его словами.

— А родители? Почему ты им не сказал?

— Говорил. — Сколько боли в одном слове. — Мне никто не поверил. Даже Анька.

Захотелось обнять. Поддержать.

Заставила себя встать с дивана, потянулась, а он — отшатнулся.

Значит, не время.

Было очевидно, проживал ситуацию заново. Варился в своей детской боли. Я сделала ещё попытку — протянула руку. А Рома продолжил.

— Так всё и началось. Травка. Друзья. Кайф. Сомнительные компании. Первые бабки. Они просто вскружили голову. Представь, молодой пацан, море возможностей. Девки ложились только так. Даже отцу помог тачку купить. Сказал, что заработал в автосервисе, мы тогда с пацанами в гараже часто зависали, тачки ремонтировали. Дальше больше. Дела круче, вещества позабористее, статьи поувесистее. Но нас крышевали хорошо, поэтому было не подкопаться.

И снова замолчал.

— Ты не боялся?

— Чего? Страшнее моей бабки никого не было. А я мальчик был послушный, качественно исполнял её напутствие. — Он горько усмехнулся и отхлебнул остывший чай. Кружка глухо ударилась донышком о стол. — Я лез в каждую дырку, испытывал тело на прочность. И когда казалось, что ещё чуть-чуть и сломаюсь — отступал. Я пил, всё, что горело. Курил, нюхал и кололся. Знаешь, мне стало всё равно тогда. Думал: какая разница — сейчас или через десять лет, если итог будет один.

— А колоться? — Почему-то из всей исповеди меня привлекло только это слово. Оно казалось краем, чертой, за которой бездна.

— Зачем? Ты хочешь знать причину? — Я кивнула. — Из любопытства. На спор. Хотелось знать, чем торгую. Ну а потом — кайф. Я думал, попробую и закрою навсегда для себя вопрос. Будто галочку поставлю напротив. Я ж не трясущийся нарик какой-то.

Пальцы нервно забарабанили по подлокотнику — признание давалось тяжело.

Мне стало больно дышать. Воздух будто отравили, начинили ядовитыми иглами. Они жгли лёгкие, впивались в кожу и оседали на стенах смрадом. Я рванула окно, впуская ночной воздух. Забралась с ногами на диван и накрылась одеялом. Хотелось спрятаться. Исчезнуть. Убежать.

В его истории не было эстетики. Таким не хвастаются перед знакомыми за ужином. Он рассказывал мне всё. И про притоны, в которых ночевал, и про друзей, которые сажали жён на иглу. Про детей-сирот, оставшихся при живых родителях.

Я смотрела расширившимися глазами на любимое лицо, на ласковые руки, выбивающие сейчас нервную дробь. В каждом движении скользила боль. Хотелось закрыть уши и остановить поток грязи.

— Мне нечем гордиться. И я, наверное, пойму, Вер, если ты больше не захочешь... Поэтому я и отталкивал тебя раньше. Ты слишком для меня, малыш. Я до сих пор не могу поверить, что мы вместе.

Слова застряли в горле, вспомнилось наше начало. Теперь каждый его жест, каждая минута холодного равнодушия стали понятны.

А он продолжал добивать.

— Я не смог остановиться. Каждый раз казалось, что это был последний. Точка наступила, когда залез в карман к матери. Вытащил из кошелька зарплату. Вот тут я понял, что это край. К тому моменту и родители стали прозревать. Меня хотели положить в нарколыжку, но я просто ушёл в горы на месяц. Только рюкзак, бутылка воды, спички и ружьё. Решил для себя — либо сейчас, либо никогда. Сдохну там — значит судьба. Выживу, значит, обрету шанс на новую жизнь. Там я молил бога помочь. Я не особо-то верующий, ты знаешь, но там я увидел в этом выход. Месяц детокса дался непросто, но я смог. Вот так. — Он развёл руками. — Бабки давно нет, а программа продолжает работать.

— Ром, но ведь ты остановился, изменил свою жизнь. Сейчас всё зависит от тебя. Зачем себя загонять?

Его логика была непостижима.

— Да как ты не понимаешь, — он сорвался на крик. — У меня до сих пор ощущение в башке, что произойдёт что-то плохое. Я не могу от этого избавиться. Это постоянно со мной. — Его указательный палец ткнулся в висок.

Меня прорвало.

— А для чего тогда я? Для чего всё то, что мы пытаемся построить? Зачем ребёнок, которого ты так жаждешь? — Я кричала в ответ, чувствуя, как мелко-мелко дрожит подбородок.

Злые слёзы обжигали глаза. Тело сотрясалось. Вопрос повис, между нами.

А он пожал плечами. Так просто.

— Ты сам лезешь на рожон. Сам ищешь причину, которая тебя уничтожит. Для чего? Вспомни детство, она высосала из тебя всю радость. Просто не дай ей победить снова. Прекрати это раз и навсегда. Она не должна иметь над тобой власти. Её больше нет.

Я выскочила на кухню, адреналин жёг изнутри. Схватила полотенце — бросила. Налила в стакан воды — вылила. В попытке справиться с чувствами, я металась по кухне, не зная чем занять руки. В итоге распахнула окно — глотнуть воздуха, продышаться. Кислород драл горло. Или это слёзы? А может обида? Есть же я. Я здесь. Рядом! А он… Не слышит. Не хочет слышать. Готов оставить меня одну? Или уже мысленно оставил? Это равносильно предательству — сознательно обречь любимого на одиночество.

Он тихо подошёл сзади. Прижал к себе за плечи.

— Прости. — Руки сжались на моих плечах. Провела по ним щекой, так и задержалась прижавшись. Не хватало его тепла. — Я пытаюсь. Ты для меня… — Он запнулся, чтобы выдохнуть мне в затылок, — Ты для меня жизнь. Надежда. Вера, что всё получиться.

— Не получится, — я развернулась в его руках. — Продолжая верить в эту чушь, ты обрекаешь не себя. Нас. Ты не оставляешь ни единого шанса. Как баран гнёшь свою линию. Было бы за что там держаться. Ты просил? Тебе дали шанс. Так живи!

Я со злостью тыкала пальцем в его грудь, впечатывая каждое слово.

— Ты права. — Рома наконец-то сдался. А может, сделал вид, чтобы закончить этот разговор. — Просто так привык, что это моя война.

Я покачала головой, разглядывая безгранично любимые, но сейчас потухшие глаза. Медленно провела руками по его скулам, заползла на затылок. Пальцы машинально натянули короткие волосы. Этот невозможный упрямец поддался и откинул голову.

— Я никуда не уйду! — Прошептала в его футболку. — Но всё закончится, как только увижу, что ты продолжаешь жить этим бредом.