Глава 95

А что дальше?

Ежедневно задаюсь вопросом.

Меня снова вызывали в больницу. На этот раз к психологу.

С нами параллельно работают несколько специалистов. Доктор говорит, Роман на контакт не идёт.

— Ему будет легче дома, с семьёй — меня обрабатывают, убеждая, что в быту он безопасен. Мозгоправ так заискивающе смотрит в глаза, будто пытается склонить к единственно верному решению.

Дом? Семья?

Нет уже ни того ни другого.

И никто не спрашивает моего мнения. А что, если я не хочу?

Если я не готова простить?

— Чего вы боитесь? Роман Николаевич находится на терапии, он абсолютно безопасен, достаточно соблюдать некоторые несложные правила.

И правда, чего я боюсь? Дебильный вопрос и не нужно быть капитаном очевидность, чтобы на него ответить. Но почему-то я всё же чувствую вину и беспокойно ёрзаю на стуле. Но не позволяю себе отступить.

Я лишь киваю. Сотню раз это слышала. Только не легче.

Острое состояние купировали. Терапию назначили, но организм слишком ослаб. Последнее время он практически ничего не ел, трахал, что попадалось и давало, и безбожно употреблял. Потому и сдулся за столь короткий срок. Казалось бы, спортсмен… А ещё немаловажно психическое состояние и вот здесь затык — он полностью раздавлен.

Одно радовало, мы с малышом здоровы. И на этом фоне у меня случился сдвиг. Я по сто раз мыла руки, обрабатывала антисептиком и ничего не могла с собой поделать. Постоянно казалось, что грязная. Кожа на руках уже зудела, а я всё продолжала её натирать.

Квартиру после возвращения отмыла с хлоркой несколько раз. Выкинула диван и поменяла постельное. Страх заразится, оказался сильнее разума. Я не жила, я существовала. Двигалась как робот по заданному маршруту, соблюдала рекомендации врачей и ходила на работу. Ах да, я не смогла сидеть дома и прервала декрет. Стены квартиры давили, тишина нашёптывала о том, что здесь происходило. Я наполняла день событиями, а потом отрубалась выжатая словно лимон. Остановиться означало вспомнить. А вспомнить — утонуть в депрессии.

Рому готовили к выписке, мозгоправ продолжал давить, я же усиленно сопротивлялась.

— Это наш последний сеанс, доктор. — встала посреди приёма и подошла к двери.

— Ещё пять, Вера — он заглянул в ежедневник — потом мы оценим ваше состояние.

— Вы мне не помогаете. Вернее, помогаете, но не мне. По-вашему, я снова должна войти в чьё-то положение. Нет. Нет. Не-е-е-т. — Во мне будто что-то сломалось. Треснуло. Прежняя Вера медленно умирала, погребённая под черепками семейной жизни. Вместо неё на свет рождалось нечто злобное. И эта новая Я мне нравилась. Внутри неё был несгибаемый стержень.

* * *

Он появился внезапно.

— Мне больше некуда идти. — Рома стоял на пороге с опущенной головой. — Я на неделю. Потом уеду.

Хотела сказать «нет» и захлопнуть дверь, но не смогла. Как бы страшно ни было — пустила. Больше не родной, но и не чужой всё же. Просто человек. Не испытывала ни капли жалости. Внутри меня жил ужас, и пока он вопил, места для сострадания не было. Выделила Роме отдельный угол с надувным матрасом и старалась не касаться. Бзик достиг предела. Я бегала с тряпкой по квартире, мыла, протирала, уделяя особое внимание местам общего пользования. И в очередной такой день заметила, что он не вставал.

— Ром! — попыталась расшевелить постояльца. Так странно было произносить его имя. Оно казалось чуждым и незнакомым.

Ноль реакции.

— Ты меня слышишь? — он едва пошевелился.

Я катастрофически опаздывала на работу, а потому наложила обед и поставила на журнальный столик рядом. Может, не хочет ходить по квартире. Обижается. Видит же, что постоянно тру и мою.

Тарелка так и осталась нетронутой. Попыталась поговорить, но он не реагировал. Дышал. Спал? Но как можно спать и не слышать? Накрыло паникой, и я позвонила лечащему врачу.

— Он на сильнодействующем успокоительном, проверьте таблетки. Я прописала по одной перед сном, чтобы снять тревожность.

По одной перед сном — это три, но в упаковке из пятидесяти осталось сорок. И только богу известно, сколько он принял сегодня. Доктор сказала наблюдать и поить. Я поила, просунув через губы трубочку. И всю ночь, не сомкнув глаз, слушала, дышит ли.

Утром оставила на столике завтрак, забрала таблетки и ушла на работу. А в обед меня ждал сюрприз. Рома поел и даже схватился за отвёртку — дверцы кухонного шкафчика провисли. Только придя вечером с работы, я застала его за тем же делом. Для него будто время шло по-другому. Рома снова меня не слышал, уйдя в собственный мир.

— Такая доза может периодически выкидывать из реальности — успокаивала меня доктор. — Дайте ему время. Он отойдёт.

Что вы ему выписали? Какое время? Хотелось кричать. Мне скоро рожать, и я не готова принести сына в такую обстановку.

— Мы не можем держать его в больнице вечно, поймите. У нас не благотворительное заведение. К тому же он ваш муж и прописан по адресу. Контролируйте сами приём лекарств.

Вот тут-то я и запаниковала. А что, если он вообще не собирался уезжать?

* * *

Пятница выдалась на редкость солнечной. Календарная весна стучалась в распахнутые настежь окна. Я обожала март, единственный месяц в году, когда вместе с капелью просыпалось желание жить. Парочки облюбовали лавочки и жались друг к другу, подростки раскачивались на турниках, скинув куртки на землю. Всё вокруг дышало, и я тянулась за этими крупицами счастья. Отсыпьте грамм двести, мне хватит. Пила небо и сладкий воздух и как дура замирала, слушая синичьи трели.

«Гуляем, сынок — малыш зашевелился, пригретый солнечными лучами через расстёгнутый пуховик, и я расслабилась — У нас с тобой всё хорошо, всё отлично».

Последнее время он будто замирал, и я, подолгу не чувствуя шевелений, паниковала. Как я порой хотела стать незаметной, маленькой, спрятаться, чтобы больше не болело.

Всё могло сложиться по-другому, и я благодарила высшие силы за такой подарок — второй шанс. Как никогда просила полноценной безопасной жизни. Как никогда поверила в бога и каждое утро вымаливала здоровья для себя и близких. Всё остальное — деньги, карьера, отношения — казалось неважным.

Не спешила возвращаться в душную квартиру, пропитанную запахами лекарств. Ноги каждый раз сворачивали в сторону.

Ещё круг и точно домой.

В этот раз уж точно — уговаривала, но давала себе ещё несколько минут. Словно что-то тормозило, каждый раз уводя подальше. Сосед окрысился за таблетки, второй день ворчал из своего угла, но, по крайней мере, ел.

Шестой этаж дался тяжеловато, хотя раньше залетала с лёгкостью.

На пороге стояла собранная сумка с вещами. Я толкнула её ногой в сторону и не торопясь разделась. Рома сидел в комнате, рядом на тряпке лежали разобранные части обреза.

— Привет, ты ужинал? — мы редко разговаривали, и каждая фраза давалась с трудом.

— Не переживай, я скоро уйду.

Щелчок и очередная металлическая деталь встала на место. Он столько раз делал это при мне, что я без проблем смогла бы повторить. Собирал и разбирал, словно лего. Помню, как-то пошутил: «У каждого свои конструкторы». Вот уж действительно.

Переоделась в домашнее и прошла на кухню. Что-то не давало покоя, тянуло. Есть не хотелось, и я налила стакан воды. Прислушивалась. Он снова бухтел себе под нос.

— Ты что-то сказал, Ром? — я высунулась из двери и застыла в ужасе.

Муж таращился на меня огромными чёрными глазами, взгляд плавал, веки пытались закрыться, но он старательно фокусировался и улыбался. Не той кривой, циничной ухмылкой, к которой я привыкла за последние месяцы. А настоящей. Мягкой, от которой когда-то подкашивались колени. Уже и забыла, как она выглядит. Я улыбнулась в ответ и сделала шаг вперёд.

Как же я ошибалась. Даже всё, что он совершил, не убило во мне чувства. Они лишь затихли, лежали на дне, погребённые под слоем пепла. На минуту меня отпустило, и я дала себе надежду: «А что, если всё наладится. Переживём. Начнём сначала».

— Погрей ужин. Пожалуйста. — Улыбка стекла с лица, и он переломил обрез.

Я нахмурилась и пошла доставать продукты. Ужин предстояло приготовить.

Его резкое «Прости», такое громкое и неуместное сейчас пригвоздило к полу. Одно слово и холодные капли побежали по позвоночнику.

А дальше как в замедленной съёмке. Кадр за кадром. Раз, он дослал в стволы по патрону. Два, отщёлкнул предохранитель. Я не стала ждать три, с какой-то спринтерской прытью кинулась вперёд и попыталась выдернуть оружие, но не успела.

Оглушительный выстрел прозвучал над ухом. Дым разъедал глаза, заползал в ноздри, и я закашлялась. Точно помню — кричала, звала его, но ответом был лишь гул. Я трясла головой, пытаясь вытряхнуть из ушей вату. То ли я оглохла, то ли потеряла голос.

Так, некстати в памяти всплыло развороченное кресло и в голове полыхнуло: «Бежать, забиться в безопасное место, спрятаться». Я отползла на коленках в коридор, прижалась спиной к двери и закрыла живот руками. Малыш отчаянно бился внутри, желудок подскочил к горлу и меня вывернуло на пол. Лишь спустя несколько минут, когда дым рассеялся, я увидела Рому.

Он лежал на боку, корчась от боли, в луже собственной крови, но был жив.

А дальше соседи, скорая, красно-синие всполохи в окнах и люди. Много людей. Я мало что помню из того вечера. Как потом сказали врачи, меня сильно контузило. Я сидела на ступеньках в подъезде, накрытая одеялом. Наблюдала, как ему оказывали помощь. Слышала его стоны, но я не плакала. Я будто замёрзла. Мужик в форме тронул меня за плечо, пытался расспрашивать, но я не понимала, что от меня хотят. Врачи суетились вокруг, измеряли давление, задавали вопросы, сунули под нос что-то вонючее, я лишь отмахнулась, накрылась с головой одеялом и сидела так. Не знаю, сколько прошло времени. Потеряла счёт. Видимо, кто-то позвонил Косте, и брат примчался. Чьи-то заботливые руки обули и одели, вывели на улицу и усадили в машину. А дальше провал.