Глава 15

Солнце уже давно поднялось высоко, заливая гостиную золотистым светом. Тёплые лучи скользили по паркету, по стенам, по дорогой мебели, создавая иллюзию уюта и покоя. Но внутри меня не было ни уюта, ни покоя. Я сидела на диване, обхватив руками чашку с остывшим кофе, и смотрела в одну точку. Мысли путались, натыкались друг на друга, не желая складываться в стройную картину.

Клим ушёл в свой кабинет сразу после завтрака, и я слышала приглушённые голоса — он с кем-то говорил по телефону. О чём — не разобрать, но тон был деловой, резкий, привычный для человека, который привык отдавать приказы. Голос доносился глухо, сквозь закрытые двери, и от этого чувство нереальности происходящего только усиливалось.

Я вздохнула и отставила чашку. Хорошо хоть, что меня не стошнило от этой смеси надежды и страха. Вчерашний вечер до сих пор стоял перед глазами: танец, свет софитов, эти трое, их липкие руки, запах перегара и дорогого парфюма, а потом — он. Клим, возникший из темноты, как рыцарь в сверкающих доспехах, только вместо меча — холодный, не терпящий возражений голос.

Интересно, что сейчас делает Зойка? Наверное, с ума сходит от беспокойства. Я представила, как она мечется по комнате, названивает Геле, строит самые страшные догадки. Вот бы увидеть её лицо, когда она узнает, где я и с кем. И ничего не могла поделать — телефона у меня не было, он остался в гримёрке вместе с сумкой. А Клима просить... как-то неловко. Да и не до того сейчас.

— Ася.

Я вздрогнула и подняла голову. Клим стоял в проёме, уже переодетый в свежую рубашку и брюки. В руках он держал ключи от машины. Вид у него был собранный, деловой, но в глазах читалась какая-то напряжённость, будто он всё время что-то просчитывал.

— Мне нужно уехать в клуб. Срочные вопросы, — сказал он коротко. — Ты пока останешься здесь.

— Что? — я вскочила с дивана, едва не опрокинув чашку. — Нет, мне тоже нужно ехать. Меня там потеряли, Зойка с ума сходит, я должна...

— Подожди, — перебил он. — Я знаю, ты волнуешься за подругу. Но пока договор не подписан, мне спокойнее, если ты будешь здесь. Твои вещи я заберу сам и пришлю с водителем, как только разберусь с делами. Так что формально тебе незачем туда возвращаться.

— В смысле — незачем? — я повысила голос, чувствуя, как внутри закипает знакомая злость. — Клим, мне нужно домой! У меня там жизнь! Работа, подруга, в конце концов!

— Вещи тебе привезут, — он говорил спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась сталь, которую не согнуть. — Договор ещё не подписан. Я не хочу, чтобы ты исчезла, передумала или наделала глупостей.

— Я не собираюсь исчезать! — я сделала шаг к нему, сжимая кулаки. — Мне нужны деньги, я же сказала. Но мне нужно хотя бы поговорить с Зойкой лично, объяснить, что я жива!

— Напишешь ей позже, — отрезал Клим. — Когда я вернусь, дам тебе телефон. А пока — потерпишь.

Я задохнулась от возмущения. Воздух, казалось, стал гуще, и его не хватало.

— Ты не имеешь права держать меня здесь! Это называется похищение, если ты не знал!

Он усмехнулся, но усмешка вышла холодной, почти ледяной.

— Я тебя не похищаю. Я прошу подождать несколько часов. Дверь не заперта, можешь уйти прямо сейчас. Но тогда забудь про работу в моём клубе и про деньги, которые тебе так нужны. Выбор за тобой.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё кипит. Он прав. Чёрт бы его побрал, он прав. Если я уйду сейчас — всё рухнет. Папа, операция, всё, ради чего я на это пошла. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль отрезвила на секунду, но не помогла.

— Ты невыносим, — выдавила я сквозь зубы.

— Знаю, — он направился к выходу. — В холодильнике есть еда, вино, вода. Телевизор, интернет, книги. Не скучай. Я вернусь через пару часов.

— А если я сбегу? — крикнула я ему в спину.

Клим остановился у двери, обернулся. В глазах мелькнуло что-то — то ли насмешка, то ли грусть, то ли усталость от всего этого.

— Не сбежишь, — сказал тихо. — Ты слишком ответственная для этого. И потом... — он помолчал, и в этой паузе было столько невысказанного, что у меня перехватило дыхание. — Я ведь всё равно тебя найду.

Дверь закрылась, и я осталась одна.

Несколько минут я стояла посреди гостиной, сжимая кулаки и пытаясь успокоиться. Где-то внутри дрожала мелкая, противная дрожь — то ли от злости, то ли от страха, то ли от всего сразу. Потом плюхнулась на диван и уставилась в потолок.

Ну и влипла.

Сидеть и ждать было невыносимо. Мысли лезли в голову одна мрачнее другой: папа, операция, Тим, деньги, этот дурацкий контракт, Клим с его стальными глазами и привычкой командовать. Тишина в квартире давила на уши, нарушаемая только отдалённым гулом города за окном.

Чтобы отвлечься, я встала и пошла на кухню.

Пространство поражало своими масштабами — светлое, современное, с панорамным окном во всю стену, за которым открывался захватывающий дух вид на город. Белоснежные фасады гармонировали со столешницей из чёрного мрамора, остров посередине с встроенной варочной панелью выглядел как произведение дизайнерского искусства. Всё сверкало идеальной чистотой, будто здесь никогда не готовили, будто это не кухня, а выставочный образец. Холодильник — огромный, во всю стену — оказался до отказа заполнен продуктами: овощи, фрукты, мясо, сыры, йогурты, бутылки с водой и дорогим вином. Кто-то явно заботился о том, чтобы в этом доме было всё.

Я задумалась. Чем себя занять? Можно приготовить обед. Во-первых, отвлечёт. Во-вторых, я была голодна, хоть и не чувствовала этого. А в-третьих... чёрт с ним, пусть видит, что я не только танцевать умею.

Я достала курицу, овощи, зелень, нашла форму для запекания в одном из шкафов. Посуда здесь была дорогой — керамика ручной работы, тяжёлые сковороды, ножи, которые резали сами собой, едва касаясь продуктов. Пока возилась с ними, мысли постепенно успокоились. Ритмичные движения: нарезать лук, морковь, натереть специи, уложить курицу в форму, отправить в духовку. За этим занятием время текло незаметно, и впервые за утро я почувствовала что-то похожее на покой.

Когда курица отправилась запекаться, я вытерла руки и огляделась. Чем бы ещё заняться? В гостиную возвращаться не хотелось — там меня снова начинали грызть мысли.

Я вышла в коридор и задумалась. Вчера, когда Клим вёл меня, я почти ничего не запомнила — было не до того. Теперь, рассматривая квартиру при свете дня, я поняла, насколько она велика. Длинный коридор, несколько дверей, высокие потолки, идеально белые стены.

Первая дверь — ванная, я уже знала. Вторая — спальня, судя по всему, хозяйская. Я не решилась туда заходить. Третья — кабинет, где Клим разговаривал по телефону. А четвёртая дверь была чуть приоткрыта, и оттуда тянуло чем-то неожиданным — сладковатым запахом, похожим на детскую присыпку или ваниль. Такой запах не вписывался в этот стерильно-роскошный интерьер.

Я толкнула дверь и замерла.

Это была детская комната.

Розовая. Вся в розовых тонах — стены, мебель, игрушки. У стены стояла кроватка с балдахином, застеленная кружевным бельём. На полках — мягкие игрушки, книжки, куклы. В углу — небольшой столик со стульчиком, на столике — раскраска и коробка с карандашами. Аккуратно, уютно, по-настоящему жилое пространство.

Комната была явно не просто для гостей — здесь жил ребёнок. Живая, настоящая комната с недопитой чашкой на столике, с плюшевым зайцем, сидящим на подушке, с маленькими тапочками у кровати. Кто-то совсем недавно был здесь, играл, пил из этой чашки.

Я опустилась на пуфик возле окна, чувствуя, как подкашиваются ноги. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

У Клима есть дочь. Он женат? Или разведён? Неважно. Важно, что он — отец, у него есть семья, ребёнок. А он предлагает мне контракт на приватные танцы. Требует, чтобы я оставалась здесь, одна, в его квартире.

В голове пронеслась тысяча мыслей, одна другой мрачнее.

Он что, считает это нормальным? Женатый мужчина, отец — и такие игры? Или его жены нет? Может, она умерла? Но тогда почему он не сказал? Почему не предупредил, что здесь живёт ребёнок? И где эта девочка сейчас? С кем она?

Я вспомнила его взгляд сегодня утром, его слова: «Ты мне небезразлична». И теперь это... Это всё выглядело иначе. Грязно. Неприемлемо.

Я не знала, сколько просидела в этой розовой комнате, глядя на игрушки и пытаясь унять дрожь. В голове билась одна мысль: я не могу. Не могу участвовать в этом, если у него есть семья. Не могу быть той женщиной, из-за которой рушатся браки и плачут дети. Даже если очень нужны деньги. Даже если от этого зависит жизнь отца. Где-то должна быть другая дорога.

Запахло горелым. Курица!

Я вскочила и побежала на кухню, едва не споткнувшись о порог. Духовка работала исправно, курица подрумянилась, но ещё не сгорела. Я выключила огонь, открыла дверцу, и по кухне разлился аромат запечённого мяса с травами — пряный, домашний, уютный.

Но аппетит пропал окончательно.

Я села на высокий стул у острова и уставилась в окно. Город внизу жил своей жизнью — машины, люди, чужие заботы, чужие радости, чужие проблемы. А у меня внутри всё перевернулось, смешалось в один липкий комок боли, страха и обиды.

Что мне делать? Уйти? Но тогда папа... деньги... операция. Остаться? Но как остаться, зная, что у Клима есть дочь? Как смотреть ему в глаза после этого? Как смотреть на себя в зеркало?

Я сжала голову руками. В висках стучало так сильно, что, казалось, ещё немного — и голова взорвётся.

Через полчаса в дверь позвонили. Я вздрогнула, подошла к домофону.

— Доставка, — раздался мужской голос. — Клим Георгиевич просил передать.

Я нажала кнопку, открывая дверь подъезда, и через пару минут в дверь квартиры постучали. На пороге стоял молодой человек в форме курьерской службы с большим пакетом из плотной бумаги.

— Ваши вещи, — он протянул мне пакет. — Распишитесь, пожалуйста.

Я машинально расписалась в планшете, забрала пакет и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, прижимая пакет к груди, и перевела дух.

Внутри лежала моя одежда, косметичка, даже туфли, которые я вчера сняла в гримёрке. Аккуратно сложенные, будто кто-то заботливо упаковывал самую дорогую посылку в мире.

Клим сдержал слово. Я перебрала вещи в надежде найти телефон, но его не было — видимо, забыли в машине или он остался где-то ещё. Ладно, потом спрошу.

Эта маленькая забота — она сбивала с толку, сбивала весь мой настрой на жёсткий разговор. Зачем он это делает? Если ему нужны только деловые отношения, почему он так трепетно относится к таким мелочам?

Я отнесла пакет в гостиную и как раз успела сесть на диван, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Шаги в коридоре, приближающиеся ко мне. Уверенные, твёрдые, хозяйские.

— Привет, — Клим заглянул в комнату. — Вижу, вещи уже доставили. Хорошо.

Я кивнула, чувствуя, как внутри снова закипает всё, что я пыталась успокоить за часы одиночества. Слова сами рвались наружу, и я не стала их сдерживать.

— Клим, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я была в детской.

Он замер. Всего на секунду, но я заметила — его челюсть сжалась, в глазах мелькнуло что-то, чего я не могла прочитать. Холодное, отстранённое. Будто он захлопнул внутреннюю дверь.

— Ты зачем туда заходила? — спросил он ровно, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение.

— Случайно, — я встала, чувствуя, как ноги дрожат, но стараясь не показывать этого. — Дверь была приоткрыта. Я не знала... Ты не сказал.

— Не сказал что? — в его голосе появились стальные нотки.

— Что у тебя есть дочь, — я смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Что ты... женат? Или был женат? Неважно. Важно, что ты отец. И предлагаешь мне такой контракт. Ты понимаешь, как это выглядит?

Клим смотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было ни смущения, ни вины — только холодная, отстранённая решимость. Будто он уже давно для себя всё решил и не собирается обсуждать.

— Это не твоё дело, — сказал он жёстко. — Моя личная жизнь тебя не касается.

— Как это не касается? — я не верила своим ушам. Голос сорвался, но я продолжила: — Ты предлагаешь мне... Ты хочешь, чтобы я оставалась здесь, в твоей квартире, а у тебя...

— Ася, — перебил он. Голос прозвучал как пощёчина — резко, холодно, отрезвляюще. — Запомни одну вещь: наши отношения — исключительно деловые. Я плачу тебе деньги за приватные танцы. Что происходит в моей жизни, кого я люблю, есть ли у меня семья — тебя не касается. Это никак не повлияет на наш договор.

Я задохнулась от возмущения. Внутри всё кипело — от обиды, от злости, от бессилия. Воздух снова стал вязким, его не хватало.

— Ты... ты серьёзно? — выдавила я, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, которые я отчаянно пыталась сдержать. — Ты считаешь это нормальным?

— Я считаю нормальным, — он шагнул ближе, и в его глазах не было ни капли сомнения, только сталь и ледяное спокойствие, — что взрослые люди заключают сделки и не лезут в личную жизнь друг друга. Ты хочешь денег — ты их получишь. Будешь танцевать для меня — и никто тебя больше не тронет. А всё остальное... — он сделал паузу, и в этой паузе было столько жестокости, что у меня перехватило дыхание, — остальное тебя не касается.

Я смотрела на него и не узнавала того мужчину, который всего несколько часов назад привёз мне вещи, который стирал с моего лица потекшую тушь такими бережными движениями, который смотрел на меня с такой... неужели мне всё показалось? Неужели это был просто сон?

— Значит, деловые отношения, — проговорила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой болезненный комок. — Просто контракт.

— Просто контракт, — подтвердил он. — И советую тебе запомнить это раз и навсегда. Если хочешь работать — работай. Не хочешь — дверь открыта.

Он развернулся и пошёл в сторону кабинета, но на пороге остановился. На секунду мне показалось, что он хочет добавить что-то ещё, что-то важное. Но он лишь бросил через плечо:

— Курица, кстати, вкусная. Спасибо.

И скрылся за дверью.

Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я осталась стоять посреди кухни, глядя на остывающую курицу, на пустую тарелку, на этот чёртов пакет с моими вещами. Внутри боролись обида, злость и какое-то странное, неуместное разочарование. Я моргнула, и по щеке покатилась слеза. Я размазала её тыльной стороной ладони.

О чём я вообще думала? Что он растает? Что между нами что-то возникнет? Что этот холодный, расчётливый человек, который привык командовать и получать всё по первому требованию, вдруг станет другим? Глупая. Какая же я глупая.

Он прав — это просто сделка. Деньги за танец. И ничего больше. Никаких чувств, никаких «небезразлично», никакой нежности.

Я убрала посуду, накрыла курицу фольгой и ушла в гостиную. Села на диван, обхватила колени руками и уставилась в одну точку на стене. За панорамным окном догорал закат, окрашивая небо в багровые тона. Город внизу зажигал огни.

В розовой комнате за стеной спали игрушки. А я сидела и думала: кто же ты такой, Клим? И почему при одной мысли о твоих ледяных глазах у меня так сильно бьётся сердце, даже когда ты делаешь мне больно?