Глава 16

Клим

Днём, когда Ася возилась на кухне с курицей, Клим уже был в клубе. Формально — по делам, которые действительно требовали его внимания. Но прежде чем подняться в кабинет, он свернул в служебный коридор, ведущий к гримёркам.

Он толкнул дверь под номером, который она назвала, и замер на пороге.

Маленькая комната, залитая холодным светом зеркал, ещё хранила её запах — тот самый, что он почувствовал, когда нёс её к машине. Сладковатый, с нотками ванили и чего-то неуловимо свежего. На столике в беспорядке лежали вещи: джинсы, футболка, косметичка, туфли сброшены в углу. Всё такое простое, почти наивное.

Клим подошёл к столику и начал аккуратно складывать вещи в пакет. Джинсы — сложил ровно. Футболку — тоже. Косметичку положил сверху. Туфли поставил на дно, чтобы не помялись. Руки двигались размеренно, но мысли были далеко.

Он вспомнил её лицо, когда маска сползла. Те самые глаза, которые снились ему месяцами. Голубые, бездонные, смотревшие на него тогда, в примерочной, с испугом и вызовом. А теперь — полные слёз и такой отчаянной усталости, что у него внутри всё переворачивалось.

— Чёрт, — выдохнул он тихо, проведя рукой по лицу.

Он нашёл её. Случайно, нелепо, в собственном клубе. Его ангел танцевала стриптиз. И сейчас сидела на диване в его квартире, готовила обед и, наверное, ненавидела его за тот разговор.

Клим сжал челюсть, прогоняя наваждение. Хватит. Никаких «ангелов». Она — девушка, которой нужны деньги. Он — хозяин клуба, который может эти деньги дать. Всё просто. Деловые отношения.

Он уже хотел завязать пакет, когда взгляд упал на телефон, лежащий на стуле. Старенький, в силиконовом чехле с потёртым единорогом. Детский, почти смешной.

Клим взял телефон в руку, повертел. Экран погас, но он знал, что там, внутри — десятки пропущенных, сотни сообщений от той самой Зойки. Подруга, которая ищет её, волнуется, готова рвать и метать.

Он мог бы положить телефон в пакет. Честно выполнить обещание. Но пальцы сами собой сжались на корпусе.

Если она получит телефон сейчас, то начнёт отвечать, успокаивать, объяснять. А потом, возможно, захочет уехать. Исчезнуть. А он... он не мог этого допустить. Не сейчас. Не когда она так близко.

Клим усмехнулся своим мыслям. Рационализация чистой воды. Он просто хотел увидеть её снова. Хотел, чтобы она сама пришла к нему, а не ждала, когда он принесёт вещи. Чтобы между ними было ещё одно взаимодействие, ещё один разговор. Даже формальный.

Он сунул телефон в карман пиджака и завязал пакет.

— Прости, маленькая, — сказал он тихо, обращаясь к пустой комнате. — Так будет лучше. Для дела.

Врал сам себе и знал это.

Выйдя из гримёрки, он передал пакет водителю:

— Отвезёшь по адресу. Скажешь, что от Клима Георгиевича. — Помолчал. — Если спросит про телефон — скажи, что не видел. Наверное, в клубе остался.

Водитель кивнул и уехал. А Клим поднялся в кабинет и ещё час смотрел в бумаги, не видя ни строчки. В кармане пиджака лежал телефон с единорогом. А в голове крутилась одна мысль: она там, у него дома. И он сделает всё, чтобы она осталась.

Хотя бы на время.

Потом он вернулся домой. Услышал запах курицы, увидел её — живую, настоящую, стоящую у плиты. И когда вечером она пришла в кабинет с вопросом о телефоне, он спокойно достал его из ящика стола.

— Чёрт, извини, — сказал он ровно. — Водитель оставил его мне, сказал, что не знал, в какой пакет положить. Я закрутился с делами и забыл.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Никто бы не догадался, что этот телефон он носил с собой весь день, ожидая момента, когда она придёт за ним сама.

И она пришла.

За окном давно стемнело. Город внизу переливался тысячами огней — золотистые нити проспектов, пунктиры фонарей на набережной, разноцветные неоновые вывески, мерцающие где-то вдали. С высоты двадцать пятого этажа это море света казалось одновременно и прекрасным, и пугающе чужим. Где-то там, внизу, кипела ночная жизнь: спешили по делам люди, смеялись, ссорились, влюблялись. А я сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги, и смотрела на тёмное небо за панорамным окном. Вечер опустился на город неожиданно быстро — или это время тянулось так медленно из-за того, что внутри всё бурлило, не давая покоя?

После разговора с Климом я просидела в гостиной несколько часов. Сколько именно — не знаю, часы будто остановились. Я перебирала в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд. «Просто контракт», «тебя не касается», «деловые отношения» — эти фразы въелись в память, как заноза, как осколки стекла, которые не вытащить. Но чем больше я думала, тем отчётливее понимала: он прав. Какой бы горькой ни была эта правда, он прав. Я здесь не для того, чтобы разгадывать его тайны. Я здесь не для того, чтобы строить иллюзии или ждать чуда. Я здесь ради денег. Ради папы. Ради операции.

Всё остальное — не моё дело. Я повторяла это как мантру, пытаясь убедить саму себя.

В гостиной было темно — только свет от окон да редкие огни пролетающих внизу машин освещали комнату. Дорогая мебель отбрасывала причудливые тени, на журнальном столике одиноко стояла моя вчерашняя чашка с давно остывшим кофе. Тишина здесь была особенной — не такой, как в общаге, где всегда слышны шаги соседей или музыка из соседней комнаты. Здесь она давила, обволакивала, заставляла прислушиваться к собственным мыслям, которые эхом отдавались в пустоте.

Я встала с дивана и подошла к креслу, где всё ещё лежал пакет с вещами. Вытряхнула содержимое на диван: джинсы, футболка, косметичка, туфли. Всё, что было в гримёрке. Я перерыла пакет дважды, потом третий раз, заглянула во все кармашки, перетрясла каждую вещь — телефона не было.

Сердце тревожно ёкнуло, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

Без телефона я как без рук. Там же Зойка, Настя, работа... Да и просто — это единственная ниточка к моей настоящей жизни, к той Асе, которая была до этого кошмара с пожаром, до Тима, до клуба. Клим, наверное, забыл его в машине или в клубе. Или телефон вообще остался в гримёрке, а водитель просто не заметил его среди вещей. Мысль о том, что я могу потерять все контакты, все фотографии, всю историю, была невыносимой.

Я натянула джинсы и футболку, пригладила волосы рукой и вышла в коридор. В квартире стояла всё та же напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая только отдалённым шумом города за окнами. Лампы в коридоре не горели, только слабый свет пробивался из-под двери кабинета, рисуя на паркете узкую золотистую полоску. Клим там.

Я подошла к двери, постояла несколько секунд, собираясь с духом. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей квартире. Что я скажу? Как посмотрю ему в глаза после того, что было? Я глубоко вздохнула и постучала.

— Войдите, — раздался знакомый голос. Спокойный, ровный, но в нём явственно чувствовалась усталость.

Я толкнула дверь и замерла на пороге.

Кабинет Клима оказался именно таким, каким я его себе и представляла — строгим, дорогим, продуманным до мелочей. Массивный стол из тёмного дерева занимал центральное место, заваленный бумагами, папками, распечатками. На стене напротив висела огромная плазменная панель, сейчас погашенная. Стеллажи с книгами и папками занимали всю левую стену. Тяжёлые портьеры на окнах были задёрнуты, скрывая ночной город. В кабинете горел только настольный светильник с зелёным стеклянным абажуром, создавая полумрак, в котором его лицо казалось ещё более резким, ещё более непроницаемым. Воздух пах кожей старых книг, табаком и тем особенным, едва уловимым ароматом — древесным, терпким, — который я уже начала ассоциировать с ним самим.

Клим сидел за столом в той же рубашке, что и днём, но теперь верхние пуговицы были расстёгнуты, обнажая шею и ключицы, рукава закатаны до локтей, открывая сильные, жилистые руки. Вид у него был усталый, почти измождённый, но в глазах горела сосредоточенность человека, который привык работать, не жалея себя. Тёмные волосы слегка взлохмачены, будто он несколько раз проводил по ним рукой. На столе рядом с ним стояла чашка с чем-то тёмным — скорее всего, остывший кофе или коньяк.

Он поднял на меня глаза и вопросительно приподнял бровь. В этом жесте не было насмешки, только усталое ожидание.

— Чего не спишь? — спросил он. Голос звучал хрипловато, будто он долго молчал.

— Клим, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало, — у меня нет телефона. В пакете с вещами его не оказалось. Ты не знаешь, где он?

Клим нахмурился, отложил ручку, которую всё это время вертел в пальцах. Несколько секунд он смотрел на меня, будто переваривая информацию, потом открыл верхний ящик стола.

— В пакете? Я же сказал, что передам с водителем. Он должен был забрать всё из гримёрки. Телефон тоже, — сказал он, роясь в ящике.

— Его там нет, — повторила я. — Я всё перерыла.

Клим помолчал, потом его рука нащупала что-то, и он достал знакомый мне чехол — мой старенький, с потёртостями, силиконовый чехол с дурацким единорогом, которого когда-то наклеила Зойка.

— Чёрт, — сказал он коротко, и в этом слове прозвучала искренняя досада. — Извини. Водитель оставил его мне, сказал, что не знал, в какой пакет положить. Я закрутился с делами и забыл.

Он протянул мне телефон через стол. Я взяла его, чувствуя, как ладонь сжимает знакомый, почти родной корпус. Тёплый оттого, что лежал в ящике. Родной, почти живой.

— Спасибо, — выдохнула я, и в этом слове было столько облегчения, что даже он, кажется, это заметил.

Я нажала на кнопку — экран загорелся. И тут же телефон завибрировал, замигал, запрыгал от уведомлений, зазвенел на разные голоса. Казалось, он сошёл с ума. Я даже растерялась от такого количества.

— Ничего себе, — пробормотала я, листая бесконечную ленту.

Зойка — двадцать семь пропущенных вызовов. Геля — восемь. Несколько от Насти. И даже одно от Кости, с вопросом, всё ли в порядке. Сообщения сыпались одно за другим, заполняя экран: «Ась, ты где?», «Ответь, умоляю!», «Я звоню в полицию!», «Геля сказала, тебя какой-то мужик забрал, это правда?», «Если это тот тип из клуба, я его найду и убью!», «Ася, блин, я серьёзно, мне страшно!», «Трубку возьми, пожалуйста!»

Последнее сообщение от Зойки было отправлено пятнадцать минут назад: «Если ты не ответишь через полчаса, я иду в полицию. Клянусь!»

Я невольно улыбнулась, читая это. Зойка — она такая. Спасать будет, даже если придётся самой спасаться. Готова перевернуть весь город, найти меня и надавать по щщам тому, кто меня обидел. От этой мысли стало тепло и немного щекотно в груди.

— Похоже, тебя потеряли, — заметил Клим, наблюдая за мной. В его голосе не было насмешки, скорее какая-то странная усталость и, может быть, даже тень понимания. Он откинулся на спинку кресла, и оно тихо скрипнуло под его весом.

— Да уж, — я подняла на него глаза, чувствуя, как улыбка всё ещё блуждает на губах. — Можно я сейчас ей отвечу? А то она правда в полицию позвонит. И ведь позвонит, я её знаю.

Клим кивнул, и в этом жесте не было ни раздражения, ни нетерпения:

— Конечно. Можешь идти в гостиную, там удобнее. Или здесь, если хочешь. Я не подслушиваю.

Я уже повернулась к выходу, но на пороге остановилась, вспомнив самое главное. Развернулась обратно.

— Клим, а договор? Ты говорил, сегодня привезут.

Он откинулся на спинку кресла, провёл рукой по лицу — жест, который я уже начала замечать за ним, когда он уставал или о чём-то напряжённо думал. Тени под глазами стали заметнее, скулы заострились.

— Не готов, — сказал он устало. — Твой случай... нестандартный. Юристы готовят, но нужно время, чтобы всё оформить правильно, без подводных камней. Для тебя же стараются, между прочим. Завтра, скорее всего. К обеду.

— Завтра, — повторила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Ещё один день в подвешенном состоянии. Ещё одна ночь в чужой квартире.

— Как будет готов — сообщу, — он кивнул на телефон в моей руке. — Теперь есть кому. А пока... — он помолчал, и в этом молчании было что-то, отчего у меня снова защемило сердце, — располагайся. Ты знаешь, где что. Если голодна — курица в холодильнике, ты сама готовила. Я не ем.

Я кивнула и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре я прислонилась к стене и перевела дух. Разговор был странным — почти обыденным, почти человеческим. Без той ледяной стены, которую он возвёл между нами всего несколько часов назад. Или мне снова показалось? Я поймала себя на мысли, что начинаю искать в его словах скрытый смысл, надеяться на что-то большее. Глупая. Нельзя.

В гостиной я плюхнулась на диван, поджала под себя ноги и уставилась в экран. Пальцы сами набрали Зойку. Долго думать не пришлось — ответ пришёл мгновенно, даже не успела моргнуть. Видеозвонок.

Я приняла вызов, и на экране появилась Зойка — взлохмаченная, с красными, припухшими глазами, в своей любимой пижаме с котиками. Она сидела на своей кровати в общаге, и по тусклому свету я поняла, что включен ночник, и она не спит. Она была живая и, кажется, очень, очень злая.

— ТЫ! — заорала она так, что мне пришлось отдёрнуть телефон от уха. Её голос, казалось, разнёсся по всей тихой квартире. — ГДЕ ТЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ?!

— Зой, тихо, тихо, — зашептала я, хотя кто здесь мог меня услышать? — Я жива, всё нормально, честно...

— Нормально?! — она почти плакала, голос срывался на визг и всхлипы одновременно. — Я тут с ума схожу вторые сутки! Геля сказала, тебя какой-то мужик увёл! Я уже думала, тебя в рабство продали, или того хуже — убили и в реке утопили! Я уже мысленно прощалась с тобой! Где ты?! С кем ты?!

— Я... — я замялась, не зная, с чего начать. Сказать, что я у хозяина клуба? Что он предлагает мне контракт на приватные танцы? Что у него есть дочь и он запретил мне совать нос в его дела? — Я у Клима.

Зойка замерла. Её лицо вытянулось, глаза стали размером с блюдце. Челюсть отвисла.

— У КЛИМА?! — теперь её голос взлетел до таких высот, что, кажется, зазвенели стёкла. — Того самого, хозяина клуба?! Который тебя от тех уродов отбил?!

— Да.

— И ты там... что делаешь? — она подалась вперёд, вглядываясь в экран, будто пыталась прочитать ответ на моём лице. На её лице сменилась целая гамма эмоций: шок, недоверие, страх, любопытство.

Я вздохнула. Как объяснить всё это? Как рассказать про папу, про Тима, про отчаяние, которое толкнуло меня на этот шаг?

— Долгая история, Зой. Очень долгая. Зой, я в порядке, честно. Со мной всё хорошо, меня не обижают, не насилуют и не держат в подвале. Завтра всё расскажу. Или послезавтра. Как выберусь.

— Ты там заперта, что ли? — в её голосе снова появились панические нотки, брови сошлись на переносице. — Он тебя не выпускает?

— Нет-нет, — поспешила успокоить я, — что ты! Дверь не заперта. Просто... много всего. Мне нужно здесь быть. Пока. Но я жива, здорова, меня не обижают. Честно. Зой, я клянусь.

Зойка смотрела на меня несколько секунд, буравя взглядом. В её глазах боролись страх, недоверие и облегчение. Она кусала губы, как всегда делала, когда сильно переживала. Потом выдохнула, и плечи её поникли.

— Ладно, — сказала она тихо, устало. — Верю. Но если что — я тут. Ты только позвонишь, и я приеду. Хоть ночью, хоть утром, хоть посреди учебного дня. Позвоню Косте, и мы приедем вдвоём. И этому твоему Климу так наваляем, что своих не узнает. Поняла?

Я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Не от боли — от облегчения. От того, что кто-то есть. Кто-то, кто будет спасать, даже если не надо спасать. Кто-то, кому не всё равно.

— Поняла, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Спасибо, Зой. Ты лучшая. Правда.

— Я знаю, — фыркнула она, но в глазах блестели слёзы. Она быстро смахнула их рукой, шмыгнула носом. — Завтра жду подробностей. Всех. До мельчайших деталей. А теперь иди спать, на тебе лица нет. Выглядишь как зомби после апокалипсиса.

— Иди ты, — усмехнулась я. — Спокойной ночи.

— Ага. Целую.

Она отключилась, и я осталась одна в тишине. Экран погас, но я ещё несколько секунд смотрела в него, глупо улыбаясь. Потом быстро набрала короткие сообщения: Геле: «Жива, всё хорошо, позже объясню». Настя получила такое же. Косте: «Спасибо за беспокойство, я в порядке, Зойке привет».

Телефон, наконец, затих. Экран погас, и комната снова погрузилась в полумрак, освещаемый только огнями большого города за окном.

Я сидела на диване, сжимая телефон в руках, и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Тёплые, солёные, они капали на футболку, на руки, на телефон. Я не вытирала их. Я просто сидела и плакала — тихо, без всхлипов, позволяя себе эту слабость, эту единственную минуту, когда можно не держать лицо.

Кто-то меня искал. Кто-то за меня переживал. Кто-то готов был мчаться спасать посреди ночи, посреди своей жизни, бросая всё. Я не одна. Даже здесь, в этой чужой, холодной квартире, на двадцать пятом этаже, в окружении дорогой, но бездушной мебели, я не одна.

В розовой комнате за стеной спали игрушки. Где-то в кабинете, за закрытой дверью, работал Клим. А я сидела и думала: как же сложно, когда в твоей жизни смешиваются такие разные чувства — страх и надежда, обида и благодарность, одиночество и понимание, что ты не одна. Что кто-то готов сражаться за тебя.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, положила телефон на столик и укрылась пледом. Плед пах чем-то неуловимо знакомым — может быть, тем же кондиционером, каким пахло бельё в детской. А может, это просто успокаивающий запах чистоты и тепла, которого мне так не хватало.

Завтра будет новый день. Завтра будет договор. Завтра, возможно, появятся ответы на вопросы, которые я боялась задавать. А сегодня — просто ночь, в которой можно поспать и ничего не решать. В которой можно позволить себе быть слабой, потому что никто этого не видит.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но всё же сон. Последней мыслью перед тем, как сознание отключилось, было удивление: я здесь всего второй день, а кажется, что прошла целая жизнь. И в этой жизни есть место и страху, и надежде, и странному, пугающему теплу от человека, который смотрит на меня своими ледяными глазами и говорит, что всё это — просто контракт.