Глава 17

Телефон завибрировал, вырывая меня из небытия. Я вздрогнула, села, не понимая, где я и который час. Комната тонула в темноте, только огни города за окном подсвечивали потолок тусклым золотистым отсветом. Телефон продолжал вибрировать на журнальном столике, и каждая вибрация отдавалась в висках.

Я потянулась к нему, ещё не проснувшись, и экран обжёг белым светом.

Тим.

Сердце пропустило удар. Я смотрела на имя, которое когда-то было самым родным, а теперь вызывало только глухое раздражение и какую-то тянущую боль. Часы на телефоне показывали начало второго. Что ему нужно в час ночи? Чего он от меня хочет?

Я сбросила вызов. Нажала кнопку отбоя и зажала телефон в кулаке, будто он мог взорваться. Тишина вернулась, но она была обманчивой. Сердце колотилось где-то в горле, и я слышала его гулкие удары.

Экран снова загорелся. Снова звонок.

Я отбросила телефон на край дивана, подальше, накрыла голову подушкой, зажмурилась. Не сейчас. Не сегодня. Я не готова. Я не знаю, что ему сказать. Что я здесь делаю? Почему не вернулась домой? Почему не бросилась к нему, как раньше, когда всё было просто и понятно?

Подушка не спасала. Звонки прекратились, но напряжение не уходило. Я села, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Глаза привыкли к полумраку, и теперь я видела каждый предмет в комнате — диван, кресло, журнальный столик, мои туфли, брошенные вчера у входа. И этот пакет с вещами, который привёз курьер. Всё чужое. Всё не моё.

И я сама здесь — чужая.

Мысли поползли, липкие, тяжёлые. Что я скажу Тиму, когда мы всё-таки встретимся? Что у меня есть деньги? Но есть ли они на самом деле? Клим сказал, что даст. Сказал, что договор будет завтра. Но что, если это просто слова? Что, если он передумает? Что, если всё это — проверка, игра, способ удержать меня здесь?

Я посмотрела в сторону коридора, где за дверью кабинета уже не горел свет. Клим, наверное, ушёл спать. Или всё ещё сидит в темноте, обдумывая свои дела. Свои тайны. Ту жизнь, которую он так тщательно скрывает за ледяным тоном и деловыми фразами.

Я снова вспомнила розовую комнату. Маленькие тапочки у кровати. Плюшевого зайца на подушке. Недопитую чашку на столике. Где она сейчас, эта девочка? Спит ли в своей кроватке, или её увезли, чтобы я не увидела? Может, Клим вдовец, и эта комната — память о том, что он потерял? А может, он просто предатель. Такой же, как Тим.

Эта мысль обожгла, как пощёчина.

Я зажмурилась, пытаясь отогнать её. Не моё дело. Я здесь ради денег. Ради папы. Ради операции. Всё остальное меня не касается. Я повторяла это как мантру, но слова не работали. Слишком много вопросов копилось внутри, слишком много противоречий, которые не укладывались в простую схему «деловые отношения».

Как можно доверять человеку, который скрывает собственную семью? Который говорит «просто контракт», но оставляет меня здесь, в своей квартире, наедине с детскими игрушками? Который требует, чтобы я танцевала только для него, но при этом, возможно, каждую ночь возвращается к жене?

Или он не возвращается? Может, она ушла? Может, умерла?

Я не знала. И это незнание сводило с ума.

Телефон лежал на краю дивана, тёмный, безмолвный. Тим больше не звонил. Может, понял, что я не отвечу. Может, решил, что утро вечера мудренее. А может, обиделся. Ему ли обижаться?

В темноте гостиной было слышно только моё дыхание. Я уже начала успокаиваться, когда телефон снова ожил — короткая вибрация, оповещение о сообщении. Я не хотела брать его в руки, но пальцы сами потянулись.

«Ася, я знаю, что ты не спишь. Ответь. Ты не можешь просто так исчезнуть. Мы должны поговорить»

Я смотрела на экран, и внутри закипала знакомая злость. Он не имел права. После всего, что сделал, после той ночи, после его слов на озере — он не имел права требовать от меня ответа.

Телефон снова пиликнул.

«Я волнуюсь. Что с тобой? Где ты?»

Я усмехнулась. Волнуется он. Смешно. Он не знает, где я, не знает, что я здесь, в чужой квартире, на двадцать пятом этаже, в окружении чужих тайн. Он не знает, что я решила отдать ему долг и не выходить замуж. Он вообще ничего обо мне не знает. Не знал никогда.

Сообщение за сообщением заполняло экран.

«Ася, ответь!»

«Я всё равно тебя найду. Ты не отделаешься от меня смсками»

«Ты обещала выйти за меня. Я жду ответа»

«Я дал деньги на операцию твоего отца. Ты мне обязана. Ты не можешь просто исчезнуть»

«Ты думаешь, кто-то ещё тебе поможет? Я единственный, кто был рядом. Я заплатил за операцию. Теперь твоя очередь держать слово»

«Не строй из себя недотрогу. Мы всё решили. Ты выйдешь за меня, и точка»

«Я не отпущу тебя. Ты никуда от меня не денешься. Поняла?»

Я зажала телефон в кулаке, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Обязана. Да, обязана. Именно поэтому я согласилась на этот контракт с Климом. Именно поэтому я здесь и буду танцевать перед малознакомым мужчиной, чтобы отдать долг и не быть никому обязанной. Чтобы не выходить замуж за человека, который предал меня.

Я представила его лицо — злое, растерянное, не понимающее, почему я не бросаюсь в объятия. Он привык, что я всегда рядом. Что я жду. Что я прощаю. Но больше я не жду и не прощаю. И деньги, которые он дал, я верну. Скоро. Как только договор вступит в силу.

Я не ответила. Отложила телефон экраном вниз, чтобы не видеть больше этих сообщений. Пусть пишет. Пусть злится. Ему не откуда узнать, где я. Зойка не расскажет, а больше никто не знает. Он даже не догадывается, что я была в клубе, что танцевала на сцене, что меня чуть не изнасиловали, что меня спас человек, который сейчас спит где-то в соседней комнате, закрывшись от всего мира дверью спальни.

Телефон затих. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Мысли о Тиме мешались с мыслями о Климе, о детской комнате, о папе, об операции. И о деньгах, которых ещё нет, но которые должны появиться завтра. Должны.

Я снова посмотрела в сторону коридора. Клим не выходил. Не включал свет. Может, он уже уснул. Или сидит в темноте и думает о своём — о том, что я для него всего лишь контракт, деловые отношения, способ получить то, что он хочет.

А что он хочет? Чтобы я танцевала для него. Чтобы была здесь. Чтобы не исчезала. Этого достаточно, чтобы держать меня в своей квартире, кормить, заботиться, стирать с моего лица размазанную тушь? Или за этим стоит что-то ещё?

Я откинулась на подушки, уставилась в потолок. Глаза слипались, но сон не шёл. Слишком много всего навалилось. Тим, Клим, папа, деньги, контракт, детская комната. И этот странный, пугающий человек, который одним взглядом заставляет сердце биться чаще, а потом одним словом превращает тебя в лёд.

Я не знала, кому верить. Не знала, чего ждать. Не знала, проснусь ли завтра в той же реальности, или всё снова изменится.

Я не заметила, как сон утянул меня в свою глубину — туда, где не было ни Тима с его требованиями, ни ледяных глаз Клима, ни этой чужой квартиры. Там был только я и свет.

Я стояла на сцене. Не на той, где вчера крутилась на пилоне, а на настоящей — большой, залитой мягким золотистым светом. Зрительный зал утопал в полумраке, но я знала, что он полон. Тысячи глаз смотрели на меня, и я не чувствовала страха — только лёгкое, пьянящее волнение.

В руках я держала белую пачку — ту самую, о которой мечтала с детства. Тюлевая юбка, воздушная, как облако, мягко покачивалась при каждом движении. Я провела пальцами по корсажу, чувствуя под рукой гладкую ткань, и улыбнулась. Моё тело знало эту музыку. Оно помнило.

Музыка зазвучала — медленная, тягучая, как утренний туман над озером. Я поднялась на пуанты и сделала первый шаг. Движения рождались сами собой — плавные, отточенные, наполненные той самой строгостью и свободой, которые я так любила в классике. Я не думала о технике, не боялась ошибиться. Я просто танцевала.

Сцена под ногами казалась бесконечной, свет софитов ласкал плечи, и я летела по этому пространству, как по воздуху. Арабески, фуэте, прыжки — каждое движение было идеальным. Я чувствовала, как мышцы поют, как сердце бьётся в такт музыке, как всё внутри наполняется светом и теплом. В зале не было слышно ни шороха — только моё дыхание и звуки рояля.

Когда музыка стихла, я замерла в финальной позе — голова поднята, руки раскинуты в стороны, кончики пальцев тянутся к небу. Тишина длилась секунду, а потом зал взорвался аплодисментами. Тысячи ладоней хлопали в унисон, кто-то кричал «браво», и я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как по спине течёт струйка пота, как волосы прилипли к вискам.

Я вышла на поклон. Раз, другой, третий. Букеты летели на сцену, падая к моим ногам — красные розы, белые лилии, алые гладиолусы. Я улыбалась, не веря своему счастью.

И тут из темноты вышел мужчина.

Я не видела его лица — свет софитов бил прямо в глаза, а он стоял в тени, так что я различала только силуэт. Высокий, широкоплечий, в тёмном костюме. В руках он держал огромный букет — жёлтые кустовые хризантемы, мои любимые. Они сияли в полумраке, как маленькие солнца.

Он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах — древесный, терпкий, с нотками табака. Сердце забилось чаще. Я хотела посмотреть ему в лицо, но свет слепил, и я видела только тени, только очертания.

— Для тебя, — сказал он, протягивая букет. Голос был низким, хрипловатым, и от этого голоса по спине побежали мурашки.

Я взяла цветы, чувствуя, как лепестки щекочут пальцы. Тёплые, живые, пахнущие солнцем и чем-то ещё — тем самым, что я уже начала ассоциировать с ним.

— Спасибо, — прошептала я, пытаясь разглядеть его лицо.

Но свет становился всё ярче, и он таял, растворялся в этой белизне, оставляя только запах, только голос, только ощущение тепла на ладонях.

— Ты справилась, — услышала я перед тем, как проснуться.

Я открыла глаза. В гостиной было тихо, за окном серел рассвет. Букета в руках не было, только телефон, зажатый в кулаке, да плед, сползший на пол.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как на губах ещё остаётся улыбка. Сон был таким реальным, таким тёплым, что хотелось закрыть глаза и вернуться туда, на сцену, в свет софитов, к этому букету жёлтых хризантем и голосу, который обещал, что я справлюсь.

Кто это был? Кто принёс мне цветы в моём сне?

Я закрыла глаза и снова представила его силуэт — высокий, широкоплечий. И запах — древесный, терпкий, с нотками табака. Тот же самый, который я чувствовала здесь, в этой квартире, каждый раз, когда он проходил мимо.

Может, это просто сон. А может, моё сердце знает то, что я пока боюсь себе признать.

Я повернулась набок, укрылась пледом и закрыла глаза. Скоро утро. Скоро договор. Скоро деньги. А пока — просто тишина и этот странный, сладкий след от сна, который никак не хотел отпускать.