Глава 18

Утро ворвалось в гостиную неожиданно — не резким будильником, а мягким золотистым светом, который просачивался сквозь панорамные окна, ложась на паркет длинными, тёплыми полосами. Я лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела, как солнце поднимается над городом, окрашивая небо в нежные персиковые тона. За окном просыпалась жизнь — где-то внизу загудели машины, зашумели первые трамваи, но здесь, на двадцать пятом этаже, было тихо и безмятежно.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят плечи после ночи на чужом диване. Сон ушёл, оставив после себя странное послевкусие — смесь умиротворения и смутной тревоги. Букет жёлтых хризантем, софиты, сцена. И тот силуэт в темноте, который растворился, как только я попыталась разглядеть лицо. Я помнила запах — древесный, терпкий, с нотками табака, — но решила, что это просто моё воображение дорисовало детали.

Я села, провела рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок. Вчерашняя футболка сбилась, джинсы валялись на спинке кресла. Тишина в квартире казалась плотной, почти осязаемой. Из спальни Клима не доносилось ни звука.

Вставать не хотелось, но желудок напомнил, что я так и не поужинала. Я заставила себя подняться, натянула джинсы, заправила футболку и, стараясь ступать бесшумно, направилась на кухню.

Вчерашний бардак, устроенный мной во время готовки, исчез — кто-то (Клим? Или уборщица?) привёл всё в идеальный порядок. Посуда сияла, столешница блестела. Я решила не мудрить с завтраком — омлет, тосты, свежие овощи. Нашла в шкафу сковороду, яйца в холодильнике, масло, зелень. Включила плиту, разогрела сковороду и принялась нарезать помидоры. Размеренные движения успокаивали, отгоняли тревожные мысли о Тиме, о деньгах, о договоре, который должен появиться сегодня.

Я взбила яйца с молоком, добавила соль, перец, вылила на сковороду. Воздух наполнился ароматом топлёного масла и свежей зелени. Я стояла у плиты, помешивая омлет лопаткой, и чувствовала, как впервые за последние дни что-то похожее на покой оседает в груди.

Шаги за спиной я услышала не сразу — слишком увлеклась готовкой.

— Доброе утро, — раздался низкий, чуть хрипловатый голос, и я вздрогнула, едва не выронив лопатку.

Я обернулась и замерла.

Клим стоял в дверях кухни. Волосы были влажными — он, видимо, только что из душа, тёмные пряди ещё не успели высохнуть, вода стекала по вискам, оставляя тёмные дорожки на коже. На нём были только джинсы? Тоже нет. Полотенце. Белое махровое полотенце, обёрнутое вокруг бёдер, держалось на одном упрямом узле. Влажное, тяжёлое, оно сползало так низко, что у меня перехватило дыхание.

Он был красивым. Не просто красивым — идеальным, как статуя, сошедшая с пьедестала. Широкие плечи, рельефная грудь, которую я помнила по той ночи, когда он нёс меня к машине, но сейчас, при свете дня, всё это выглядело иначе — отчётливее, осязаемее. Кожа, чуть смуглая, ещё хранила капельки воды, которые скатывались по ключицам, по мышцам пресса, складывавшимся в жёсткие кубики. Косые мышцы живота, тёмные, напряжённые, уходили вниз, под край полотенца, и я не могла отвести взгляд от этой линии — опасной, запретной, манящей.

Полотенце держалось на честном слове и, кажется, на одном только его желании. Я чувствовала, как щёки начинают гореть, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле.

Он не спеша прошёл к холодильнику, достал бутылку воды. Каждое его движение было плавным, текучим — мышцы перекатывались под кожей, и я, как заворожённая, следила за ними. Он открутил крышку, поднёс бутылку к губам. Горло двинулось — кадык резко дёрнулся, и я поймала себя на том, что задерживаю дыхание, глядя на это.

Тёплая волна прошла по телу, от макушки до кончиков пальцев. Я сделала вдох, который должен был меня успокоить, но вышел он прерывистым, почти судорожным. Губы сами собой приоткрылись, и я прикусила нижнюю — сильно, до лёгкой боли, чтобы взять себя в руки.

Он опустил бутылку и посмотрел на меня. Взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — всего на секунду, но я успела заметить, как потемнели его глаза.

— Омлет? — спросил он, и голос его прозвучал чуть хриплее, чем минуту назад.

Я сглотнула.

— Ага. Омлет. С помидорами и зеленью. Я подумала... ты, наверное, голоден.

— Голоден, — сказал он, и в этом слове прозвучало что-то ещё, что-то не про завтрак.

Мои пальцы сжали лопатку. Я отвернулась к плите, но всё равно чувствовала его взгляд на своей спине. И в голове, против воли, пронеслась картинка: он подходит ко мне вплотную, одной рукой убирает прядь волос с моего плеча, другой — касается талии. Я чувствую его дыхание на шее, его пальцы, скользящие по моему бедру. Он приподнимает меня — легко, словно я ничего не вешу, — и сажает на край стола. Я вижу его лицо совсем близко, чувствую запах его кожи, и он целует меня — медленно, глубоко, так, что у меня подкашиваются ноги. Его руки сжимают мои бёдра, притягивают ближе, а я обхватываю его плечи, запускаю пальцы в ещё влажные волосы...

Я резко выдохнула, прогоняя видение. Жарко. Мне стало невыносимо жарко.

— Сейчас будет готово, — сказала я, и голос дрогнул.

Он кивнул, отошёл к столу, сел на высокий стул у острова. Полотенце при этом чуть сползло, и я увидела ещё кусочек его бедра — напряжённое, сильное. Я резко отвернулась к плите, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к шее, к груди.

Всё это — просто контракт, напомнила я себе. Деловые отношения. Он — Заказчик, я — Исполнитель. Ничего личного. Я буду танцевать для него, он будет платить деньги. И всё.

Только почему тогда сердце бьётся так, будто я пробежала марафон? Почему пальцы дрожат, когда я перекладываю омлет на тарелку? Почему, когда я поворачиваюсь, чтобы поставить тарелку перед ним, я снова смотрю на его плечи, на его руки, на эту линию, уходящую под полотенце, и чувствую, как внутри всё переворачивается?

— Спасибо, — сказал он, принимая тарелку. Наши пальцы почти коснулись, и я отдёрнула руку, будто обожглась.

— Я... я себе тоже возьму, — пробормотала я и снова отвернулась к плите.

За спиной послышался лёгкий стук вилки о тарелку. Я налила себе чай, отрезала кусочек омлета, поднесла ко рту, но не чувствовала вкуса. Только запах его кожи, только этот пульсирующий ритм в висках, только образ — влажные волосы, напряжённые мышцы, кадык, движущийся в такт глоткам.

Я сидела к нему спиной, сжимая кружку, и понимала: этот контракт будет сложнее, чем я думала. Гораздо сложнее.

— Ася, — услышала я его голос.

— М? — я не обернулась, боясь, что он увидит мои глаза.

— Омлет отличный.

Я выдохнула.

— Спасибо.

В его голосе, кажется, мелькнула улыбка. Или мне снова показалось?

— Когда договор будет готов? — спросила я, чтобы сменить тему, чтобы напомнить себе и ему, зачем я здесь.

— Юрист обещал к обеду, — ответил он спокойно. — Я позвоню.

— Хорошо, — кивнула я.

И продолжила смотреть в окно, на город, на солнце, на чужую жизнь за стеклом. Но перед глазами всё ещё было только одно — влажное полотенце, обёрнутое вокруг его бёдер, и кадык, движущийся вверх-вниз, вверх-вниз.

Я закрыла глаза и заставила себя думать о папе. Об операции. О деньгах. О всём, кроме него.

Не получилось.