Глава 11

— Ду хаст мих гефрагт! Ду хаст мих гут! Ду хаст мих фергессен!

Пилот орёт, перекрывая вой сирен. Рука вжимает рычаг, дрожит в такт стрельбе.

Один! Второй! Подбит!

Третий уже на хвосте!

— На, тварь вонючая! — ревёт он, вдавливая триггер. Перекидывает жеванный фильтр сигареты на другую сторону.

Торпеда молнией справа. Рычаг на себя!

Фью-ю-ю! и проскакивает в миллиметре от волнового шлейфа.

Шаттл трясёт, сигналы визжат, свет мигает, корпус ревёт на последнем издыхании.

— ЙЕПИ КАЙ-ЭЙ, МАЗЕФАКА!

Грохот и лязг сотрясают кабину. Пилот вжимает педаль, ухмыляется, ощущая адреналин до кончиков пальцев.

И за этим цирком апокалипсиса лениво следит кот. Облизывает лапу, тщательно, со вкусом. Моргает сонно, оглядывается. Льдяные миндалины глаз застывают. Пылинка, что плавно кружит в сигаретном дыме, то опадая, то поднимаясь в такт тряске. Ррраз! и лапа молниеносно взлетает вверх, когти рассекают воздух. Мимо. Злобный шик и клыки оголяются, хвост вразвалочку бьёт по креслу. Медленно моргнуть. Лениво облизать лапку. Подготовиться к следующей атаке.

Ну… потом. Сейчас можно и подремать.

Глаза медленно закрывались, и в такт этому морганию успокаивался и спейсер Кетель-65489, который вёл Форкей Варр. Он прошёл огненную точку и тут же включил глушилки. Они, конечно, не спасут от тяжёлой артиллерии Корума, те если захотят, найдут. Но у этой шпаны, что пулялась торпедами, как дротиками в баре, ещё ни разу не получилось отследить Кетель.

Форкей, кряхтя и пыхтя, встал с кресла. Потянулся, скрипя всеми суставами, и поморщился, когда спина отозвалась хрустом. Позвонки еле встали на место, но не позвоночник его мучил больше всего в последнее время. Все вокруг, кажется, были уверены, что таким старикам, как он, жизненно необходим экзо-корсет, усиленные руки, а один ушлый ублюдок и вовсе советовал отрезать ногу и вставить эргопротез с вшитым ПО. Ну да, конечно. А может, сразу башку заменить, чтоб совсем не мучиться?

Кретины. Единственное, за что бы он правда отдал всё, что у него осталось, хрен с ним, даже старую зажигалку, что таскал ещё с молодости, так это за новый, прочный, неснашиваемый мочевой пузырь. В его возрасте это была такая же жизненно важная вещь, как накопительный бак с таймером.

— Ты мой дорогой, мой пушистый, мой хороший, — заворковал Форкей, сжимая в мозолистых лапищах морду кота.

Тот недовольно поморщился, искоса глянул. Лапы дёрнулись, но когти остались спрятаны. Ещё пару секунд, только из уважения к совместно пережитым стычкам и долгим, дремотным часам в открытом космосе. Потом, небрежно сбросив хозяина, кот спрыгнул с насиженного места и лениво потянулся. Никакого признания, никакой преданности. Ему было плевать, выжил ли старик в этом бою или нет. Он существовал сам по себе, и его единственной заботой было тепло, еда и возможность занять самое удобное место в корабле.

С ленивой грацией кот скакнул к динамикам и ткнул носом в панель.

— Всё-то ты знаешь, жирная твоя морда, — усмехнулся Форкей, выводя экран управления. Листнул плейлист, ткнул пальцем на папку, и в салоне зазвучала переливчатая, давно всеми забытая скрипка, сменяющаяся постепенно нарастающим гулом литавр и тромбонов.

Кот довольно сощурился, спина выгнулась дугой, шерсть встала дыбом.

— Мерзавец, — махнул рукой Форкей, сплюнул сигарету в урну и потащился в туалет.

Дни давно слились в одну длинную, бесконечную череду. Что день, что ночь, какая, к херам, разница. Недели, месяцы, а бывало и годы без солнца. Только искусственный свет, да мерцающие экраны, от которых слезились глаза, и по которым текли цифры контрактов, поставок, сделок, чёртовых голов за вознаграждение.

Форкей знал эти рынки, знал эти гавани, где ждали не вопросы, а платежи. Там шептались о мёртвых сделках, сгружали с шаттлов людей в наручниках, впаривали дерьмо, которое на Третьем круге называли лекарством, а на Втором зависимостью. Здесь меняли нелегальный код на проход через блокаду, скидывали с плеч ящики с оружием, генераторами, киберпротезами, мясом, тут всё было товаром, если нашёлся покупатель. Здесь не спрашивали, зачем тебе новый позвонок или что ты будешь делать с лёгкими младенца в капсуле. Здесь Форкея знали в лицо.

Он не считал это воровством. Да какое, к чёрту, воровство в сравнении с тем, что творили ублюдки из Корума? Им одной Земли не хватило, пустили щупальца по всем кругам, расползлись, захапали. И всё им мало, жрут, да не наедаются.

А он лишь прижигал эти щупальца, где мог. Стачивал их по кусочку. Делал дыры в их коде, ломал маршруты, сливал схемы. Не для революции и не справедливости ради. Просто потому, что плевать на правила и было его правилом. И помогал он им с другой стороны, показывая провисы в охранных системах, как хирург вскрывает гнойники. Выискивал лазейки в туннелях, по которым можно было провести груз, людей, информацию, да что угодно. Подмечал бреши в халтурно написанных кодах, в алгоритмах слежки, в паттернах движения патрулей. У всей этой корумской охраны, напыщенных спецов в форме, стоит копнуть, оказывалось столько же дыр, сколько в решете.

Форкей не ломал систему, он подсовывал к ней консервный нож и давал нужным людям понять, куда им стоит подковырнуть. Пробить доступ к замороженным счетам? Пожалуйста. Перекинуть караван через пограничный сектор, чтобы никто не заметил? Легко. Подкинуть информацию о том, где и когда прибудет чей-то личный груз, бесценный, секретный, не подлежащий регистрации? А вот это уже разговор другой. Всё стоило чего-то. И если не было оплаты, были услуги, оказанные или ожидаемые.

И за все эти годы, с его именем в чёрных списках и базах данных контрабандистов, с его следами в кодах Корума и среди зашифрованных маршрутов, Форкея Варра давно должны были стереть. Но до сих пор не стерли, а значит, он делал свою работу чертовски хорошо.

Форкей хмыкнул, сплюнул под ноги, потёр подбородок шершавой ладонью.

Ну и хрен с ними, с этой гнилью. Главное, успел вытащить пацана из Авроры, Эола, единственного и любимого внука. Хотя ведь рвался, как пёс на цепи, туда, где мясо с пола соскребают. Потому что больше ничего не видел, кроме ринга, боли да ставок. С детства все шептались — под мёртвой звездой родился, сам демон в колыбель дунул, проклятый. Весь в отца, тот тоже Белая смерть, легенда в кольце. Такой только туда и годен, в клетку, где кровь и визг.

Но Эол выбрался, хоть и не без шрамов. Теперь стоит, не гнётся, не кланяется, не ластится. И всё ещё чужой для всех, даже для своих.

Мат сам с языка слетел, едкий, прожжённый, будто пробка от старого вискаря. Потому что Форкей знал, что такое чужие взгляды, тычки локтями, шепот за спиной. Всё это грязное «сгинь, чтобы тебя не было», которым встречают тех, кто родился не в том месте, не в том времени, не под той звездой.

Уроды, блядь. Вы бы на себя посмотрели. Головы, распухшие от знаний, тела, жрущие витамины горстями, кости, разъеденные невесомостью. Посмотрите, куда дошли, как далеко от людей ушли. И всё ещё называете себя человеком?

Форкей не крестился, но и не забывал. Он знал, Господь видит, даже если вокруг ни храма, ни пастора, ни молитвы, только холодное ничто и бескрайний вакуум. Видит и молчит, терпеливо ждёт. Так же, как ждал Он, когда первым людям было дано право выбирать между древом жизни и древом познания.

Выбрали они, конечно, не жизнь.

Форкей ухмыльнулся, глядя в иллюминатор. Человечество тоже сделало свой выбор. Променяло душу на металл, молитву на алгоритмы, сердце на статистику. Вместо храма теперь логотипы корпораций. Вместо алтарей у всех панель управления. Вместо живого слова гуляет цифровой код. Кресты сорвали и заменили на бренды.

Бог сотворил мир, а не грёбаная обезьяна. Он создал Адама и дал ему Еву, дал им землю, дал им законы. А люди? Люди в ответ сказали «Мы знаем лучше», и отправились строить Бабилон. Вот только Господь однажды уже сбрасывал башни. И если Он захочет, сбросит снова.

Форкей провёл ладонью по лицу, глядя на своё отражение в стекле. Старое, морщинистое, словно обтянутое пылью веков. Будто сам стал частью этого чёрного пространства, где каждую секунду гаснут и вспыхивают новые звёзды, умирают и рождаются миры.

И люди всё так же не видят. Он знал, что они скажут. Они будут смеяться. Будут твердить, что нет ни рая, ни ада, что мир — это просто цифры, наука, химические реакции да законы физики.

Но они забыли главный закон. Грехи не списываются и однажды за всё придётся платить.

2539 год.

А Форкей всё так же смотрит в пустоту. И видит одно — мир несётся к чертям, к чёртовой бабушке, в полную жопу. Темп ускоряется, шаг сменяется бегом, бег превращается в свободное падение, и никто даже не пытается поставить под ноги хоть что-то, что могло бы сдержать разгон. Ещё чуть-чуть, и раскрошится.

Не спасли, не сберегли. Вцепились в мониторы, уткнулись лбами в экраны, лихорадочно перебирают цифры, схемы, отчёты. Жирные пальцы не отлипают от клавиатуры, заплывшие глаза даже не поднимаются, чтобы посмотреть вокруг и ахнуть.

Ахнуть, блядь, от чуда, которое всё ещё здесь.

Но они не видят.

И не увидят, пока носом не ткнут.

Форкей вздохнул. Медленно, хрипло, как будто выдыхал не воздух, а саму свою душу. Провёл ладонью по шерсти кота. Тот приоткрыл один глаз, метнул ледяной голубой взгляд. Фыркнул, мол, не отвлекай.

Форкей усмехнулся. Что ему оставалось? Молиться. Тихо, искренне. Не о себе. О мире, который ещё можно перевернуть. О той силе, что уже пробудилась, но пока не понимает, что несёт на своих плечах. Форкей видел таких. Видел тех, кто приходил в этот мир, чтобы его менять. Но эта сила — не дар, эта сила — проклятие.

А он сам… А что он? Лишь уничтожает тупые бошки, да одним глазом следит за котом, а другим — за внуком.

— Ну давай глянем, не вляпались ли эти два идиота в какое-нибудь дерьмо, — вздохнул Форкей чуть утомлённо.

Кот тут же прыгнул к нему на колени. Понял, почуял, уловил в голосе те самые тёплые нотки, что проскальзывали так редко. Узловатая, сухая рука зарылась в серый мех, согнутые пальцы, привыкшие держать рычаги, почесали за мягким ушком. В ответ раздалось довольное хриплое урчание, как потрёпанная катушка магнитофонной плёнки.

— Пушистый мерзавец, — хрипло выдохнул Форкей. — Мой мерзавец. Хороший мой, хороший…

Кот щурился, мурчал громче, тыкался лбом в ладонь, принимая ласку, но лишь столько, сколько сам считал нужным. Старик продолжал бормотать себе под нос, пока вторая рука уже вводила код.

И вот оно, потекло. Как тоненькая струйка из рваной трубы, как дерьмо, что сочится из дырявого резервуара. Хлынуло через все возможные щели, прямо ему в руки.

Система вспыхнула огнями, монитор взбесился, строчки посыпались одна за другой — сотни имён, данные, сообщения, слитые разговоры, грязные цифры, позывные кораблей, межзвёздные транзакции. Информация полилась мутным потоком, и Форкей вгрызся в неё глазами, резал, выхватывал, цеплял то, что надо, а всё лишнее, всю шелуху, отбрасывал в сторону.

— Э, чертяка, подбили этого идиота Бобика. Хороший был мужик… а что поделать…

Кот встрепенулся, будто понял.

— Ого, опять радионит нашли. Хе, их там залежи такие, а эти радуются капле в год. Не знают, у кого спрашивать, скажи же, монсеньор? Урчишь. Знаем, у кого, да не скажем, — ехидно усмехнулся он, постукивая пальцем по клавишам.

Следующая новость заставила его выдохнуть коротко и сипло:

— Эй, морда, ты только глянь, сам Доминик Ланкастер выступает.

Кот чуть повернул голову, как будто тоже заинтересовался.

Форкей хрипло рассмеялся, сунул меж желтых зубов сигарету, и кот тут же спрыгнул с колен, подозрительно уставившись на него, как строгий цензор.

— Ну ладно, ладно, последняя на сегодня, — проворчал он, ощущая на себе прицел ледяных глаз. Пламя зажигалки вспыхнуло, сигарета задымилась, а Форкей, покачивая головой, снова уставился в монитор. — Дааа, вот с кем бы я не хотел сойтись на узкой дорожке. Да и никто бы не хотел…

Глаза перескакивали строка за строкой.

Всё как обычно. Слитые архивы с утиль-зон, где заживо сжигают дефектных детей, раскрытые схемы по продаже трофейных органов прямо с полей боёв, кодированные переговоры, где за круглым столом решают, кого стереть с политической карты, а кого оставить в рабстве. Номера счетов, замазанные до дыр, маршруты чёрных грузов, переправленных через дальние сектора, торги за право выкачать до последней капли воздух с умирающих станций.

И так постоянно. Всё та же грязь, всё та же вонь, всё та же блевотина, от которой даже закалённому Форкею иногда хотелось отложить сигарету.

Но нет. Где-то в этой куче мусора можно найти золото.

Форкей знал, где копать.

— Тааак, глянем, кто там по коридорам ходит-бродит, — пробормотал он, скользя пальцами по панели.

Кот вновь уловил пылинку в воздухе, подхваченную дряхлой, кряхтящей вентиляцией, лениво взмахнул лапой, промахнулся, шикнул раздражённо и поплёлся к миске, раскачивая хвостом.

— Голиаф-М… Фалькон… Фалькон… опять Фалькон? — скривился Форкей. — Мода что ли на эти шаттлы, консерва ж… Что там по заказам? А то пора старику катапультный отсек обновить… ХеклерКох-89, Крисс-Вектор… Дезерт Игл-50… Тавор…

Палец завис над экраном. Затем резко дёрнулся обратно. Листнул вверх, вниз, снова вверх.

Глаза сузились, и вырвался смачный мат.

Кот вскинул морду и на кончиках длинных усов заблестели молочные кристаллы.

Форкей долго смотрел на название. Дезерт Игл-50. В этом списке. Среди вытекшего, как гной, дерьма, среди вскрытых кодов, дохлых цепочек и воняющих компроматом архивов. В теневых заказах, доступ к которым дают не всем, и уж точно не просто так.

В блёклых глазах старика медленно вспыхнула злость, не сразу, постепенно, как затухающий уголь, который вдруг раздули.

Дерек не из тех, кого можно взять голыми руками. Загрызёт, если прижмут. Лезет, если видит брешь. Не воровал, но и чистым не был никогда, в их деле белого цвета не существует, только градиенты серого, от блеклого до воронова.

И Эол рядом. Как две стороны Луны. Один тёмный, другой белый. Но сколько раз Форкей видел, как Луна поворачивается другой гранью? Как её светлая сторона темнеет, а тьма вдруг мелькает белёсым бликом? Они движутся в такт, и если одного накрывает тенью, второго неизменно утягивает следом.

Форкей знал, что Дерек умеет уходить из-под удара. Уходил раньше, уйдёт и сейчас. Прищурился на экран, на список, на чужие кривые цифры. Хм, вот только в этот раз прицел наведён слишком точно.

— Ну, блядь, — процедил он, — нельзя без присмотра этих олухов оставлять.

Кряхтя и матеря всё на свете, он вбил координаты. Сутки лету, как глазом моргнуть. Наваждение усталости слетело в момент.

— Ох, как они обрадуются, да, мой дорогой, мой хороший, — похихикивал Форкей, поглаживая кота за ухом. Тот прищурился, но не убежал, даже хвостом не дёрнул.

Понял. Почувствовал.

Скоро будет буря.

— Ну что, монсеньор, пора снова ломиться в чужие двери, — усмехнулся старик. — Как обычно, без приглашения.

Пальцы забили команду на панели.

Кетель вздрогнула, завибрировала. Секунда, и спейсер начал разворот. Ещё секунда, и он полетел. Медленно. Затем быстрее. Ещё быстрее.

А потом метнулся быстрее молнии и растворился в черноте космоса.