Глава 23

Тейя идёт по коридору, едва переставляя ноги. На ней серая мягкая униформа, она не давит, не стесняет, материал гладкий, словно шит под неё. Но тело будто заковано в кандалы. Каждый шаг даётся так, будто она идет с гирями на лодыжках и наручниками на запястьях. Словно не ткань на ней, а форма узника, а на глазах повязка.

Тейя не знает, куда её ведут, зачем и что с ней будут делать. Скажи ей сейчас, что впереди ее ждет электрический стул, и она только кивнет. Потому что хуже не сам стул. Хуже новая реальность.

Та, что началась, как только погас экран. Реальность, в которой нет его.

Реальность, в которой нет Дерека.

— Тейя.

Экзаменатор вежливо кивает, даже пытается изобразить улыбку, но Тейя ощущает его напряжение кожей. Оно прячется в уголках глаз, в морщинах у носа, в слишком правильном движении головы. И эта его улыбка, пластиковая, натянутая, как у той умной голограммы, что предлагала ей кашу на завтрак. То же стеклянное выражение глаз и вежливость, от которой хочется спрятаться.

— Вы… вы живой?

Ну и как её угораздило вообще это спросить? Мужчина смотрит на неё с холодным, фиксирующим вниманием, как объектив камеры и Тейя пожимает плечами, будто извиняется за слабость. И снова в ответ улыбка-этикетка.

— Да, Тейя. Я живой, — экзаменатор слегка наклоняет голову будто это жест участия или утешения, но всё звучит по сценарию. — Меня зовут Крит.

— Крит, — повторяет Тейя, ощущая привкус его сущности, которое горчит, как окись ржавого металла, оставляющее во рту сухой осадок. — Очень приятно, — говорит она автоматически. Ни один из них не протягивает руки. Тейя не знает, можно ли, а Крит, кажется, даже не допускает такой сценарий.

— Присаживайтесь.

И только теперь с глаз Тейи будто сорвали повязку. Та же комната, та же мебель и та же безмолвная башня, затаившая дыхание.

Но появилось нечто иное. Вместо старого кресла теперь стоит другое. Оно обтянуто проводами, утыкано индикаторами и сверкает металлическими коннекторами, как клыками. Как механический монстр в ожидании, когда она подойдёт, сядет и он сомкнёт на ней свои железные тиски. Вот он, её электрический стул.

— Что это? — хмурится Тейя.

— Это, — Крит пожимает плечами, — следующий этап тестирования.

Он наблюдает, как она замирает, скрещивает руки на груди и тяжело сглатывает воздух. Его вязкий, цепкий взгляд будто потягивает и подводит её ближе на невидимом поводке.

— Вам нечего бояться, Тейя, — говорит он чуть мягче. — Я буду отслеживать показатели. Если вам станет некомфортно, тест будет остановлен.

Крит улыбается, но снова в этой улыбке нет тепла или участия.

Тейя осторожно и с некоторой опаской опускается в кресло. Пальцы дрожат, касаясь подкладки, она мягкая, как у любой мебели… но теперь чужая. Поджимает ноги, обхватывает колени и вдыхает воздух, который больше не кажется прежним. К стерильности добавился новый оттенок, острый, жёсткий, как кислота, разъедающая металл. Словно где-то в углу, прямо сейчас, растворяется старая арматура и медно-рыжая ржавчина растекается по идеально чистому полу.

— Прошу сесть ровно, — говорит Крит просьбой-приказом.

Тейя выпрямляется. Внутри всё дрожит, скачет и мечется, как пойманный в системе код, строка, потерявшая алгоритм, бьётся из угла в угол, но не находится выхода. Кто её написал? Зачем? Где её место?

Экзаменатор… Крит аккуратно фиксирует на её кистях и лодыжках мягкие ограничители.

— Это чтобы я не сбежала? — нервно усмехается Тейя.

— Нет, — спокойно говорит он. — Это для отслеживания реакций, только и всего.

— А это тоже? — голос срывается, когда на шее щёлкает замок фиксатора. Он не давит и не душит, но шею можно поворачивать только на строго заданный угол, дальше ни-ни.

— Это тоже, — тот же ровный тон. Коннекторы щёлкают на кончиках пальцев, а по вискам и затылку скользят сенсоры, будто ищут точки уязвимости.

«Хоть обруча на лбу нет», мелькает в мыслях в попытке найти хоть какой-то плюс.

— Расслабьтесь, — ещё одна улыбка, ровно настолько «теплая», насколько позволено по инструкции. Но Тейя только сильнее сжимается в себе. Что-то внутри замирает, настораживается, словно её душу тоже заковали в ограничители. Они не грубые, а мягкие, пластичные, почти ласковые, но от этого только хуже. Именно так ловят, чтобы не испугалась, чтобы не дёрнулась и не сбежала. И Тейя уже чувствует, что выхода уже нет.

— Можно немного… ослабить? — хрипло спрашивает она, осторожно двигая запястьями. Руки вроде двигаются, но к лицу не дотянуться, ведь всё рассчитано до миллиметра.

— Это как ремни безопасности, — легко говорит Крит. — Чем сильнее тянете, тем туже. Если расслабитесь, то даже не заметите их.

— Мхм, — мычит Тейя, машинально соглашаясь. Расслабление по-Критовски — это сидеть неподвижно, не дышать громко, не иметь лишних мыслей.

— Скоро сниму, — буднично бросает он и утыкается в записи, а потом, будто что-то вспомнив, достаёт очки.

— Не надо, — почти шепчет Тейя, откидываясь назад, и спинка кресла поддаётся, подстраивается под изгиб тела.

— Не бойтесь, — почти напевает Крит, фиксируя очки на её голове. Последний взгляд в её расширенные зрачки, чтобы проверить готовность. — Вы уже проходили это, Тейя.

— Ага, — сипло, с пересохшими губами говорит она. — И мне это не понравилось, — нервный смешок.

— В этот раз будут другие… вопросы.

Крит что-то говорит, стараясь успокоить её, пока Тейя дышит глубже и медленнее. Сжимает и разжимает одеревеневшие пальцы, чтобы вернуть им тепло, но коннекторы мешают, не давая почувствовать пальцы полностью. Ладони ложатся на подлокотники, ощупывая мягкую ткань, которая кажется тёплой, словно греет изнутри. Спина сама поддаётся податливой спинке. Тело ищет хоть какой-то комфорт, тень привычного, хотя бы на уровне мышц.

Хорошо, хоть в очках не темно, словно их и не нет вовсе. Тейя смотрит на ту же комнату, стены, фигуру экзаменатора. И башня, которая будто затаилась без движения. Ни пульса, ни вибрации проводков не видно, будто кто-то поставил паузу, поймав движение на моменте.

— Что с ней? — спрашивает Тейя. Голос дрожит, а сама фраза звучит так, будто произнесена чужим ртом. Крит приподнимает бровь и Тейя кивает в сторону башни: — Она… странная.

— А что вы видите? — осторожно, почти ласково уточняет он.

Раздражение накатывает автоматически.

— А что я должна видеть? — спрашивает Тейя резко.

Крит только пожимает плечами. Смотрит на башню, потом снова на неё.

— Что бы вы ни увидели, Тейя, этого не стоит пугаться.

— Просто скажите! — вырывается резким и громким требованием. Тейя тут же выдыхает, ставя голос на место. — Она сейчас… не дышит?

Крит чуть склоняет голову:

— Она функционирует в штатном режиме.

Ни «да», ни «нет», ни одной чёткой грани, как обычно. А башня вроде всё такая же, но все же будто… мёртвая? Или всегда была такой? Может, она только казалась живой? Но ведь Мая тоже говорила, что башня будто дышит. Но точно ли Мая это говорила? Или это уже её собственный мозг дорисовал образ, выдав желаемое за услышанное?

Тихо, дыши, Тейя. Просто дыши. Что бы ни происходило, ты остаёшься собой. Коснись пальцами ног, проведи ладонями. Вот так, ты чувствуешь тело. Значит, ты реальна.

Дыхание выравнивается и успокаивается. Всё ещё не до конца, но лучше.

Крит, занятый записями, будто мимоходом говорит:

— Опишите свои ощущения.

— Мои… ощущения? Чего?

— Чего угодно, Тейя. Как вы себя чувствуете? Комфортно ли вам?

— Д-да… вроде бы да, — выдыхает еле слышно, словно эхом, которое ещё не уверено, что стоит звучать. — Тест уже начался?

Экзаменатор перекатывается на кресле ближе, ногами неторопливо подталкивая себя вперёд. Голос звучит также тепло и спокойно, почти терапевтически:

— Забудьте про тест, Тейя. Просто расскажите. Всё, что чувствуете.

— Да нечего рассказывать, — бурчит она раздражённо. — Разве что кресло удобнее, чем предыдущее.

— Это экспериментальное оборудование. Вы одна из первых, кто испытывает его действие.

— Правда? — удивляется Тейя. — Прям из всех? Самая первая?

Крит чуть сжимает губы, делает паузу, и отвечает:

— Среди крайних.

— А… ясно, — бормочет она, отворачиваясь.

И вот оно, начинается.

Сначала почти незаметно. Тейя даже не сразу понимает, что именно меняется. Тело будто теряет вес. Не исчезает, не становится легче в привычном смысле. Оно просто… перестаёт ощущаться в своей прежней тяжести. Тейя опускает ладони на бёдра, проводит пальцами по ткани, ощупывает мышцы. Всё то же самое. Она на месте. Тело на месте. Но ощущение тела… другое.

— Что-то не так? — Крит смотрит пристально, не отрываясь.

— Просто… — она хихикает нервно, пытаясь разрядить странность, — будто я похудела килограмма на два.

— А как именно это чувствуется?

— Не знаю… — Тейя чуть прищуривается, вслушиваясь в себя. — Будто меня больше не тянет к полу, понимаете? Тело всё то же… но как будто гравитация перестала работать. Не я меняюсь, а она.

— Хорошо. А вам комфортно?

— Вроде бы да, — отвечает она неуверенно, всё ещё прислушиваясь к себе. Реальность словно сдвинулась на градус, и теперь каждое движение отзывается чем-то неуловимо иным.

— Вы когда-нибудь были в невесомости?

— Да… да.

— Тогда что вас удивляет?

Тейя молчит. Несколько секунд просто оглядывает на комнату кругу — стены, кресло, башня, ровный свет. Всё так же, ничего не изменилось, всё на своих местах. И вот оно… несоответствие.

— Несоответствие?

Вопрос Крита повисает в воздухе. Тейя замирает. Она… она сказала это вслух?

— Всё на своих местах, — медленно произносит Тейя, будто проглатывая слова.

— Тогда в чём проблема?

— В том-то и проблема… — её голос чуть дрожит. — Гравитация не может действовать только на меня. Но всё стоит как ни в чём ни бывало. Ничего не парит. Даже вы, — она переводит взгляд на Крита. — Сидите спокойно, ваши ботинки на полу, а кресло не дрейфует.

Колёсики его кресла тихо скрипят. Всё будто приклеено к этой реальности.

Крит лишь кивает, что-то нажимает на планшете. И тут же…

— Я ничего не чувствую, — резко говорит Тейя, настораживаясь. Голос звучит острее, почти испуганно. Крит безмятежно улыбается и просит:

— Ещё раз, Тейя, забудьте про тест. Не каждое моё движение означает что-то. Просто говорите. Не сдерживайтесь.

Тейя снова замирает, слушая себя. Ощупывает руками ноги, согревая и проверяя. Кровь бежит, сердце стучит. Она жива. Она здесь.

Пальцы ложатся на подлокотники…

…и в ту же секунду дёргаются, сжимаются в кулаки, отчего коннекторы больно впиваются в кожу.

— Что не так, Тейя?

— Ничего, — выдавливает сквозь зубы. Хрипло, сдавленно, просто чтобы услышать звук своего голоса, зацепиться хоть за что-то.

Это даже не страх. Это… нарастающее, липкое ощущение, будто кошмар медленно просачивается в реальность. Слой за слоем, не торопясь. Как если бы просыпалась ото сна, но просыпалась… прямо в него. Как если бы явь оказалась продолжением кошмара.

Тейя сидит с открытыми глазами и всё равно не уверена, где находится. То ли её сознание тонет в густой, вязкой черни… то ли эта чернь уже обволакивает реальность. И ни одно движение, ни вдох, ни взгляд, ни сжатый кулак, не даёт ответа, в каком из миров она застряла.

— Тейя, — зовёт её Крит. Его голос звучит, как зов с другой стороны реальности, как будто кто-то сквозь толщу воды зовёт утопающего. — Просто говорите. Вам так будет легче. Что вы чувствуете?

— Я… я… я боюсь, — хрипит Тейя. Горло сдавлено, а голос почти беззвучный, вырванный силой. Она прижимает сжатые кулаки к груди.

— Чего вы боитесь?

— Я… боюсь… кресла.

Крит наклоняет голову, будто прислушивается не ушами, а кожей, пытаясь уловить её пульс прямо из пространства между ними.

— Оно… — рваный выдох дерёт лёгкие. — Оно странное… Оно как будто… жидкое.

Тело дёргает судорогой. Всхлип вырывается без слёз, но глубокий, спазматический. Мышцы каменеют, замирают в одном положении. Главное не шевельнуться, не коснуться снова.

— Положите руки на подлокотники, — мягко, но требовательно говорит Крит. Тейя мотает головой. Зажмуривается, словно этим движением можно отменить всё, отказаться от происходящего.

Но голос Крита становится тяжелее и команднее:

— Тейя. Положите руки на подлокотники.

Тейя не чувствует пальцы, они будто чужие. Как древние механизмы, ржавые, застывшие. Она едва-едва разжимает их, и будто слышит скрип суставов, но не тела, а памяти. С усилием, по миллиметру, она вытягивает ладони вперёд. Касается подлокотников. И… всё как раньше. Твердая поверхность, привычная текстура. Никакой жидкости.

— Как теперь ощущения?

Тейя пытается усмехнуться, но выдыхает сбивчиво, почти срывается на кашель.

— Кресло… как кресло.

Закрывает глаза, проводя пальцами по мягкой коже подлокотников, проверяя и удостоверяясь. Раз, два. Вдох, выдох. Осязание становится якорем, контакт доказательством, а мгновение реальностью. И пусть это реальность, в которой страшно. Зато она есть.

Голова дёргается машинально и Тейя замирает. Прислушивается.

Голоса? Гомон? Отдалённый рокот генераторов?

— Да, Тейя?

Экзаменатор готов, он уже рядом, настороженно внимательный, готовый выслушать любой бред, который сорвётся с её губ. Тейя мотает головой, как будто пытается стряхнуть звуки, вытолкнуть их из черепа. Но не выходит, потому что гул сгущается, он приближается. Это шум… Не звук, а месиво. Голоса, треск, рокот, шепот, грохот, шелест, вибрация — всё слилось в единую кашу, в резонанс, в пульсирующую массу, от которой звенит в костях.

— Там кто-то есть?

Тейя кивает на дверь и Крит поворачивает голову. Его взгляд скользит вниз, будто он тоже пытается уловить этот гул, проверить, она ли одна его слышит, или они уже вдвоём в этом шуме.

— Что вы слышите?

— Я… я не знаю, — выдыхает Тейя, признаваясь в беспомощности. — Это просто… гул.

— Вы можете различить эти звуки?

Тейя зажмуривает глаза и морщится. Тянется головой к двери, но шейный фиксатор не даёт двинуться. Она застряла внутри себя. Между тишиной и грохотом. На границе, где слышно только её поверхностное, сбивчивое, неритмичное дыхание.

— Нет, — выдавливает она сквозь зубы. — Это… невозможно уловить.

— Постарайтесь, — Крит чуть меняет тон, и в нем появляется чуть больше давления и меньше участия.

Тейя закрывает глаза и слушает.

Шум… просто шум… И он расслаивается. Не исчезает, нет. Он дробится. Расходится на тонкие линии волн, резонирует, расщепляется, как свет в призме. Теперь она слышит не звук, а структуру. Волны, частоты, поля, потоки. Словно всё, что раньше было плотной кашей, теперь растянуто в пространстве, и каждое дышит отдельно.

Тейя наклоняется вперёд, насколько позволяет фиксатор, в попытке выловить… хоть что-то. Голоса… бубнеж… ни слова не разобрать. Но внутри этих волн…

…в одной из них…

… низкое дыхание. Оно хриплое, словно едва вырывается из легких…

— Я не знаю, — цедит Тейя сквозь зубы, распахивая глаза. Она не хочет говорить это. Ни себе. Ни Криту. Ни реальности. Она не хочет признавать, что даже в этом хаосе, даже среди этого шороха, её нутро всё равно ищет… Дерека.

— Вы слышите кого-то знакомого? — Крит чуть прищуривается, и взгляд его внимательный до микроскопа, хоть Тейя не смотрит на него. Она упрямо глядит в потолок, идеально ровный, без единой трещины, будто вылепленный из глухоты.

— Нет, — отвечает спокойно, ровно. Но пальцы цепляются в ткань брюк так, будто хотят удержать её в этом слое реальности. Той, где нет шумов, нет глухого гула.

Где она не слышит Дерека.

Крит медленно кивает, быстро-быстро что-то заносит в записи. Но Тейя не видит и не пытается. Она всё ещё пытается услышать, погрузиться ещё на мгновение в ту зыбкую иллюзию… в то дыхание. Но нет. Гнетущая, бесстрастная, бесцветная тишина накрывает глухо, плотно, как свинцовая крышка.

Крит подъезжает ближе и теперь Тейя чувствует его запах, гладко вычищенный, cсловно без признаков жизни. Его холодный, с ноткой ментола голос возникает рядом, слишком близко, почти внутри неё.

— Тейя, посмотрите перед собой.

— Я смотрю.

— Хорошо. Не закрывайте глаза даже если захочется. Договорились? — он словно просит согласия или предлагает выбор. — Сейчас вы увидите изображения. Можете интерпретировать их как угодно. Не ищите смысл. Не ищите знакомое. Просто смотрите.

Тейя снова глубоко и медленно вдыхает. Она справится. Это легче, чем звуки. Звук проникает внутрь, а глаза можно закрыть или моргнуть и спрятаться за веком. Она уже проходила это, видела странные фото, странные проекции. Кошмары, если и были, остались в прошлом.

Вспышка. Свет ярко и безжалостно бьёт в глаза, будто кто-то вымыл их изнутри, стер всё, что Тейя когда-либо видела.

— Ай… — она морщится, откидывает голову. — Что за чёрт?.. Я что, ослепла?

— Нет, просто эффект. Смотрите перед собой.

— Я смотрю, — сквозь зубы. Пальцы снова вцепляются в ткань брюк, словно ищут точку опоры. — Я ничего не вижу. Только белый свет. Я что, умираю?

Она вроде смеется, но смешок выходит нервный, хрупкий, словно трещина в стекле.

— Нет, Тейя, — с долей насмешки отвечает Крит. — Вы не умираете. Просто наблюдайте. Не пытайтесь понять.

— Да нечего наблюдать! — выдыхает она, скользя взглядом по ослепительной пустоте.

Только белизна, слепящее ничто, как остаточное послесвечение от взрыва звезды. Ни одной формы, ни теней, ни контура, за который можно было бы зацепиться глазом. Только белый шум глазами.

И Тейя… видит? Нет. Не видит…

…чувствует, как пустота начинает собираться. Не дрожит, не колышется, а формируется. Белизна сгущается, словно прямо сейчас, здесь, перед ней, на её глазах рождается реальность. Из ничего, из белой материи, из пустоты, которая вдруг решила стать чем-то.

Тейя чуть наклоняет голову, пытаясь уловить форму. Это не видение. Это сотворение. Мгновение рождения. И её разум, словно под гипнозом, скользит за этим движением.

— Что это… — почти беззвучно шепчет она. — Это… это дом? — хрипло вырывается у неё.

— Вы видите дом? — осторожный голос экзаменатора едва слышен.

— Я… не знаю…

Но она знает, просто не готова сказать это вслух.

Тейя склоняет голову вбок. Вглядывается, словно ныряет и входит внутрь того, что медленно выстраивается перед её глазами.

Да, это дом.

— Он… странный, — выдыхает она. — Это… я видела что-то подобное…

— На что это похоже? Опишите материалы, углы, фактуру.

— Я… видела… в библиотеке, — её голос тише шелеста, но в нём появляется странное восхищение. — Это… дом на Земле.

— Вы имеете в виду, стоящий на какой-то поверхности?

— Нет, — мотает головой. — На планете Земля.

Слово звучит, как молитва.

Тейя поворачивает голову медленно, осторожно, будто боится разрушить картинку. И изображение движется вместе с ней. Оно не плоское, и это не плёнка. Оно… живо. Она видит каждую дощечку на скате крыши, тонкие трещинки в раме окон, камешки на гравийной дорожке.

И вдруг… движение. Ветер, который колышет белые кружевные занавески на окнах. Они дышат, и она чувствует этот воздух на щеке. Лёгкий, прохладный. Земной.

Рука тянется сама и ладонь касается пустоты, но ощущает ветер. Впервые Тейя чувствует что-то настолько живое.

Скрип тяжёлой, деревянной двери. Из дома выбегает ребёнок.

— Там… мальчик, — почти с нежностью шепчет Тейя. У него тёмные волосы, на нём синий комбинезон и носки смешно натянуты до колен. — И… мама. Да, — кивает себе Тейя. — Это его мама.

— Что они делают?

— Ничего. Он просто стоит на лестнице, а она в дверях. Она говорит что-то …

Тейя пытается податься вперёд, но фиксатор мягко тянет её обратно. Она слышит тихий, переливчатый голос женщины. Мама ласково зовёт ребёнка и протягивает руку в приглашающем жесте.

А он… мальчик… стоит. И смотрит. Не на мать. На неё, на Тейю. Он смотрит прямо, серьёзно, пронзительно. Он её видит.

Тейя вскидывает инстинктивно руку. Хочет дотянуться, но не достаёт. Пальцы бьются о воздух, как о стекло.

Его глаза…

Её дыхание сбивается. Она знает эти глаза. Узнала бы среди миллионов. В любой реальности. В любой жизни.

Эти глаза…

— Эван! — зовёт голос матери. — Эван, домой!

— Эван… — повторяет Тейя, но уже без веры. Нет. Нет. Это не он. — Это не Эван, — шепчет она.

Это… Дерек.

— Дерек?

ТРЕСК!

Тонкая сеть изломов трещит под кожей пространства. Щели, как паутинки, расползаются по миру, готовясь раскрошить его в пыль.

— Так вот кого вы видите?

Этот голос.

Пустой, холодный, без эмоций и веса. Он не просто звучит, а впивается, проникает, будто струя льда под кожу.

Это — не отсюда. Это вмешательство. Врезка. Разлом.

Голос ложится в голову, как шепот черепных костей.

И Тейя знает этот голос.