Глава 24

Ледяные пальцы касаются её руки.

Прикосновение? Нет, это вторжение. Сквозь кожу, как через проём, кто-то пытается протечь, просочиться в ту реальность, в ту картину, которую Тейя ещё удерживает.

Потому что Тейя для него не цель. Она — проход. Физическая связка между слоями, мостик, артефакт.

Вот зачем он здесь. Не для поддержки или диалога.

И он не просто держит Тейю, он внедряется.

Изображение перед глазами мутнеет, будто кто-то провёл ладонью по стеклу изнутри. Идиллия искажается и всё, что было цельным, теперь покрыто рябью, затёрто, перекручено.

Тейя выдёргивает руку, но он мгновенно ловит захват и пальцы сжимаются на запястье.

ТРЕСК!

И всё рассыпается.

Реальность сходит с катушек, словно её проскребли острым лезвием. Картинка больше не цельная. Зерно за зерном, пиксель за пикселем мир рассыпается в пористую мозаику, где каждая точка — это отдельный кадр, каждое движение — новая версия, каждое моргание — новый виток. Всё живёт одновременно, и врозь, и вместе.

Хаос движется по законам, которых Тейя не знает. Но она чувствует это кожей, мозгом, дыханием.

Мир не исчез, он просто становится множественным. А та картинка, что была, уже ушла, размазалась, расщепилась и ее теперь уже не собрать.

Но даже в этом хаосе есть своя логика, структура, язык, но не слов, а сдвигов, колебаний, внутренних толчков. И в этом хаосе, где всё дышит разрозненно, слоем поверх слоя, нет уже формы, нет центра.

Личное стирается, внутреннее размывается. Все «я» — возможные, невозможные, забытые, несостоявшиеся — всплывают одновременно, как отброшенные тени.

Ничто не важно. Ничто не её.

Тейя — сгусток сознания, выброшенный в зону нуля. Здесь нет ни координат, ни имён, ни права на выбор, только отражения, и каждое — равнозначно.

ВСПЫШКА!

И темнота… Абсолютная, немигающая, вязкая. Руки шарят вслепую, словно ищут края собственного тела. Но нет, всё пусто.

И всё равно Тейя знает, кто рядом. До того, как глаза успевают открыть мир, она уже чувствует, кто рядом с ней.

Лок Фарбау.

Тейя моргает, но реальность не встаёт на место. Она плывёт, накладывается, дрожит по краям, как повреждённая голограмма.

Что здесь? Где она? Как отличить настоящее от слепка?

Cogito ergo sum? Мыслю, значит существую?

Она уже не уверена. Ни в мыслях, ни в существовании.

Фарбау сидит рядом, он слишком близко, почти дышит ей в висок. И в его глазах Тейя видит, зачем он пришёл.

Он чуть наклоняется и её тело отшатывается, прежде чем она успевает отдать себе отчёт. Не из страха, а из реакции, как если бы два полюса встретились и между ними прошёл разряд, как если бы их гравитации боролись за перевес.

Он не давит, он просто есть. Как явление, сила. И его глаза те же чёрные, гладкие, бездонные. Но теперь пустота в них плотная, густая, она сочится, пульсирует, льётся с избытком.

И Тейя понимает. Он пришёл, чтобы залить этой пустотой её. Не утешить, не спасти, а наполнить тем, что течёт в нём самом.

— Вот кого вы видите, — тихо, почти с лаской, говорит магистр. Он чуть склоняет голову, будто прислушивается к отголоску её дыхания, к эху её мысли. Словно хочет уловить самую сердцевину, зацепить когтем, вытащить наружу, разглядеть поближе, распробовать языком на вкус. Чтобы знать, куда вонзить точнее.

— Я… я… — Тейя и сама не знает, что хочет сказать. Язык вязнет, горло перекрыто. Фарбау уже разобрал её по слоям и сейчас смотрит сквозь плоть, сквозь кости, прямо в оголённый нерв.

Он не собеседник. Он — проводник. Только если Тейя мост между мирами, то Фарбау единственный шлюз, ведущий сюда.

— Дерек Ланс, — выдыхает он, будто произносит имя святого, как нечто ценное, сокровенное, то, что хранят в сердечной камере. Его взгляд скользит по её телу, медленно, изучающе, сдержанно. — Вы всё ещё надеетесь? — тихо, с удивлением, как будто это самое нелепое, что он слышал.

— Прекратите… — голос у Тейи дрожит, но пальцы уже сжимаются в кулаки. Коннекторы больно впиваются в кожу, но хотя бы это — её боль, её ощущение и сопротивление.

Фарбау слегка качает головой, словно хочет пожурить и погрозить пальцем.

— Вы всё ещё видите его, так? — наклоняется ближе, и её глаза словно захлопываются в его взгляде, в этом вакууме без воздуха. — Вы слышите его в каждом вдохе. Вы ищете его в каждом лице. Вы готовы быть тенью, молчаливой, удобной, покорной. Подстраиваться, замирать, улавливать его желания по изгибу бровей. Вы мягкая субстанция, которую можно мять, лепить и формировать под него.

Он говорит спокойно, с почти отеческой интонацией. Но каждое слово бьет Тейю кувалдой правды.

— Вы отдали бы последний вдох, лишь бы он был рядом. Вы бы существовали даже за пределами его жизни, просто чтобы он существовал.

Фарбау прикрывает глаза, будто впитывает её всю, с её метаморфозами, с её преданностью, с её болью.

— Но скажите честно… Он этого достоин? — он замолкает, но не дожидаясь её ответа, продолжает: — Стоит ли он бессонных ночей, слёз в подушку, мыслей, которых он никогда не узнает? Стоит ли он чтобы раствориться в нём и стать ничем, лишь бы быть рядом?

В его голосе звучит почти нежность, в глазах горит чистый интерес. Как будто он действительно хочет понять, заглянуть в самую суть, надавить на корень.

Тейя замирает. Потому что каждое его слово будто старое заклинание, которое она сама себе когда-то написала. С того самого момента, как почувствовала Дерека.

— О да, — нараспев тянет Фарбау, прикрывая глаза. — Вы считаете его достойным мужчиной.

Тейя почти не дышит, а тело само подаётся вперёд как на крючке, что тянет к острому лезвию.

— Вы любите его. Того… — он смотрит прямо в глаза и произносит медленно, по слогам. — … кто продал вас.

Тейя дёргается, как от пощёчины.

Он врёт. Шутит, давит, пытается запутать. Ведь так?…

Но внутри уже поднимается зуд. Что значит, продал? Она товар? У неё что, есть цена?

— Я не верю ни единому слову, — цедит сквозь зубы Тейя, но скорее убеждая саму себя, потому что горячий клубок поднимается из солнечного сплетения, расползаясь ядом по телу. Глаза вспыхивают, пальцы сжимаются, и впервые в ней рождается это желание — ударить что есть силы. До хруста, до крови.

Фарбау перехватывает её запястье и сдавливает так, словно настраивает её пульс под свой ритм. Приближается и вот между их между лицами остается лишь сантиметр. Его голос кислотный, вязкий, липкий, а взгляд, как чёрная дыра, в которую проваливается всё.

— Он. Продал. Вас. — каждое слово как гвоздь в кость. — Продал. И знаете за что?

Он кивает, и её подбородок непроизвольно двигается в такт, как у куклы, которую дергают за нитку.

— За свою свободу. За команду. За семью. Ту, в которую вы никогда не входили. И не войдёте.

Он смотрит Тейе в глаза, и продолжает снимать слой за слоем корочку с раны, заставляя ее истекать кровью и захлёбываться ею.

— Он отдал код. Да, да, тот самый, — кивает он, видя узнавание в её расширенных глазах. — Ключ, что меняет его людей, корабль, систему. Он отдал его. И избавился от того, что мешало. Вас.

Он склоняется ближе, почти касаясь дыханием, и шипит:

— Он выбрал свободу. Он выбрал себя.

И Тейя знает. Без бумаг, доказательств, записей. Просто знает, потому что чувствовала это давно. Всегда знала, что она пустой коэффициент в уравнении Дерека. Не переменная, не постоянная, а просто пустота.

— О да, — выдыхает Фарбау почти с благоговением. Глаза, налитые темнотой, вспыхивают новой правдой. — А теперь… вам пора узнать, кто вы на самом деле, Тейя Кин.

Он произносит это имя так, как будто называет инвентарный номер.

— Нет… — Тейя мотает головой, когда он надевает на нее очки. — Нет, нет, нет… Прошу… не надо… прошу… умоляю… не надо…

Сухие, хриплые всхлипы вылетают из горла как щепки. Всё тело каменеет, а нутро будто засохшая, древняя, потрескавшаяся кора. Стоит двинуть хоть мускулом, и она рассыплется, распадётся в пыль и исчезнет.

Если только она… откроет глаза.

— Нет… нет… Я не хочу… — сквозь зубы, будто сквозь ржавую проволоку, чувствуя тонкую вибрацию сенсоров на висках. — Вы не можете меня заставить.

Но уже не важно.

Потому что ладони ощущают не мягкую ткань кресла, а жёсткие пластиковые подлокотники. В спину впиваются пружины. А воздух… он пахнет не стерильной прохладой, а грубым, техническим маслом.

Под пальцами — дрожащий металл. В ушах — знакомое, едва слышное гудение двигателя.

И… шелест. Тонкий, повседневный шелест обёртки — батончик в руках Маи.

Хетчет.

Тейя снова здесь. Или там. Или нигде. Потому что теперь, когда пальцы касаются ткани брюк, это не гладкая лайкра. Это грубая, плотная серая форма. Та самая, выданная перед вылетом.

Пальцы находят друг друга, и никаких коннекторов. Руки свободны. Манжеты исчезли.

Хетчет.

Тот самый салон.

Ощущение нереальности постепенно рассеивается, как пар или как забытый сон. Всё, что было между, стирается, словно бесплотный бред затерянного сознания.

Тейя здесь. Здесь, где должна быть.

А всё, что было между — лишь наваждение. Иллюзия, странный сон, который не имеет смысла.

Тейя смотрит на свои руки. Это её руки. Это она. Тейя Кин.

Пять дней назад Хетчет вылетел из Глизе, оставляя её прошлое где-то на краю Третьего круга.

Она медленно поворачивает голову и видит в отражении иллюминатора собственное лицо.

То самое, с лёгкой тенью тревоги и затаённого восторга. С глазами, смотрящими в будущее, полными робкой надежды, как будто она всё ещё не верит, что действительно летит в Академию.

Тейя снова поворачивает голову. Кадр за кадром, как по киноплёнке, фиксирует реальность.

Кто-то погрузился в криосон. Кто-то залип в игры. Кто-то не выходит из инфокабинки уже два дня.

А вот и Мая, сидит рядом.

Тонкий профиль, подсвеченный голубым светом голограммы. Тёмная кожа с лёгким холодным отблеском, густые локоны перекинуты на плечо.

Мая выгибает спину, лениво тянется, делает круговые движения ногами, будто крутит невидимый велотренажер.

— Всего три минуты до конца навигации, — говорит Тейя. Голос звучит точно в заданном ритме, будто накладывая на сценарий нужные кадры. — Потерпи, потом можно будет встать.

Мая поворачивает голову. Тёмные глаза блестят, а на губах появляется тонкая усмешка:

— Быстрее бы, а то я им тут всё кресло обмочу.

Улыбка автоматически срывается и с губ Тейи. Тело само откидывается на жёсткую спинку кресла, словно всё идёт по заданному коду. Всё движется. Всё мчится. Всё здесь — часть сцены, этого прописанного хода событий.

А Тейя — наблюдатель.

Она смотрит свою жизнь кадр за кадром, при этом зная каждый следующий. Это ведь уже было. Она это прожила. Вот её привычная реальность.

И в груди всё ещё тревожно, горько от прощания с родителями. А в сердце звучит голос отца. «Закрой глаза. Позови, и я приду». Этот голос всегда звучит в ней. Тихо, словно несгибаемый стержень. Потому что Тейя знает — если позовёт, отец придёт.

Ладони ложатся на подлокотники, спина откидывается назад…

И реальность врывается! Со всего размаха, с визгом, с грохотом, что взрывает салон, как удар в грудную клетку! Корпус шаттла трясёт, словно его пропустили через мясорубку. Скрежет металла, гул генераторов, истеричные крики, рваный воздух — всё обрушивается разом. Перед глазами красные вспышки, мигающие сигналы, обрывки звуков.

И сама реальность не успевает за происходящим, она начинает рассыпаться, расслаиваться, рваться слоями, в которых невозможно уловить ни одного смыслового ориентира.

Тело вжимается в кресло, словно гравитация сорвалась с цепи, она давит, тянет, плющит, сминает. Зубы стиснуты до скрежета, до боли, до крови.

— …критическое отклонение… риск столкновения… оставайтесь на местах и ожида…

Мозг не справляется. Всё происходит слишком быстро. Шум, тряска, удары, рев, паника, всё одновременно, всё наслаивается, захлёстывает. Невозможно дышать.

И в этот миг, где реальность вот-вот схлопнется в точку аннигиляции, вырвется не крик. Нет. Вырвется вопль души:

— ПАПА-А-А!

Но крика нет, он звучит внутри. Глухо, тупо, беззвучно, как зов из самой глубины. Из того места, что до последнего хранило её суть. Там, где ещё жило «я», с детства связанное с этим именем, этим голосом, этой надеждой.

Глаза сжаты так крепко, что под веками искрит и сверкает от хаоса, ударов, страха.

Но она видит. Сквозь тьму, взрывы и боль. Она видит его.

Отец.

Он смотрит прямо на неё, сурово, молча, неподвижно. Глаза тёмные, глубинные, словно омуты, в которых затаилась неподъёмная масса, каменная, как гравитация самой планеты. Они тянут её к себе, вглубь, в ту самую точку, где когда-то была её вера и безусловная опора.

Она вглядывается в них, как ребёнок, зовущий отца.

Помоги… Поддержи… Приди…

Он чувствует. Он слышит. Он знает. И всё же остаётся недвижим. Ничего не делает и не говорит. Только смотрит.

И этим молчанием перечёркивает всё.

Её сердце всё ещё надеется. Он же обещал… Он же её отец…

Но в этих глазах больше нет света, нет обещания. Нет руки, которую можно схватить. Только глухой отказ, тихий, страшный, необратимый. Он смотрит, и этим взглядом разрывает пуповину, обрубает корень.

И она вдруг понимает — он не придёт. Не потому, что не любит. А потому, что уже не может быть тем, кем был для неё раньше.

Тело рвётся вперёд инстинктивно, отчаянно, последним движением привязанности. И этот рывок словно дерево, что вырывает себя из почвы, из того гена, из той крови, что питала её с рождения. С хрустом, с раздирающей внутренности болью она вырывает из себя его имя, его образ, вес. Потому что теперь ей нельзя быть ветвью. Теперь её кровь только её.

Она отделяется. Не по собственной воле, но по закону выживания. Эта боль — последняя нить, рвущаяся между ними.

И в этом разрыве она впервые чувствует, что она больше не дитя.

Она теперь — только сама.

И она… нигде. Выброшенная в пустоту, в которой не осталось ни координат, ни привязок. У неё больше нет прошлого, нет настоящего, нет будущего.

Нет тела. Нет формы.

Она сгусток энергии, что сорвался с орбиты, потеряв точку притяжения.

Пустота обволакивает, вязкая и ровная, без движения и смысла. И она растворяется без звука, без всплеска, просто исчезает.

Она больше не Тейя.

Больше не та.

Теперь — ничто.

ВСПЫШКА!

Тейя открывает глаза.

Фарбау всё ещё здесь. Всё ещё держит её за руку крепко, настойчиво, будто удерживает в этом слое, не давая вырваться.

— Он не придёт, — говорит он, и каждое слово пропитано ядом, реальным токсином, что впитывается в кожу, течёт по венам, разъедает изнутри саму суть.

Тейя не отвечает. Только глотает горячие, стремительные, рвущиеся вниз по лицу слёзы. Грудь заходится в резких судорожных вдохах, тело вздрагивает, мышцы дергаются в такт каждому глухому рывку.

— Я знаю, — шепчет он, как утешение. — Даже ваше имя не ваше. А ваш отец… — глаза наливаются чернильной темнотой. — …не тот, кем вы его считали, — голос становится чётким, отмеренным, как приговор. Пауза, рассчитанная ровно на вдох и потом удар: — Ваш отец — убийца.

Слова сыплются, острые, точные, как пули.

— Он — трус. Он променял себя. Забрал чужое. Убил, чтобы выжить. И он не заслуживает ни любви, ни памяти.

Фарбау снова наклоняется ближе, и её пустота наполняется его голосом, весом, взглядом. Он переписывает её, строчка за строчкой внедряет новый код, не спрашивая и не объясняя.

Он заполняет её своей идеей.

— Ваше имя — ярлык, прописанный чужими руками. Просто строчка в реестре. Всё, что вы знали о себе раньше — иллюзия.

Фарбау делает паузу, чтобы дать этим словам осесть.

— Но… — голос меняется, теплеет, увлекает и убеждает. — В вас есть то, что может сделать вас кем-то. Не случайной деталью, а тем самым элементом, который запускает всю систему.

Он говорит тише, почти на ухо:

— Вы — сосуд. Вы можете быть пустой оболочкой или можете наполниться светом. Тем самым, что двигает Люмен. Вы можете стать его частью. Не как винтик, а как основа. Вы, Тейя, новый проводник.

Он глядит ей в глаза, и голос становится обволакивающим и гипнотическим:

— Вы ведь всегда этого хотели. Хотели принадлежать чему-то большему. Хотели быть значимой. Хотели, чтобы вас выбрали, чтобы вас увидели.

Его ладонь касается её щеки, и это не жест силы, а прикосновение откровения.

— И вот вы здесь. Потому что выбрали это сами. Вы тянулись сюда всегда, потому что Люмен был в вас с самого начала. Вы пришли домой, Тейя.

Фарбау отходит на шаг. Смотрит на неё уже не как на испытуемую, а как на завершённый продукт. Как на ту, что обрела своё место. Не потому, что её заставили, а потому, что она сама выбрала.

Кивает, будто завершает цикл, и уходит.

Зубы стиснуты до хруста, так, что на язык хлещет вкус собственной крови. Металл, кислота, ржавчина. Привкус тот самый, с чего всё начиналось.

Она и есть ржавчина. Та самая арматура в углу, что расплывается оранжевым пятном на белоснежной поверхности. Кислота, что сочится изнутри и проникает в каждую пору и прожигает.

Пальцы сжимаются в кулаки, ногти врезаются в ладони, выдавливая ещё больше крови. И этой кровью она мечет пятно, пытаясь заразить стерильную пустоту хоть чем-то. Охрово-ржавым оттенком на белизне, как ядро новой мутации.

А в глазах больше нет пустоты. Там теперь только одно.

Ярость. Но не на вне, а на внутри.

Ярость вздрагивает в ней, как пробуждённый вирус, вплетается в самый код, туда, где секунду назад ещё было «я». Искажает, скручивает, не давая собраться заново старому и не позволяя сформироваться новому.

Ярость проникает в суть, в структуру, в корень. И там, внутри, не остаётся ничего. Только она. Ярость как основа, как язык и ответ.

И именно она вытаскивает наружу главный вопрос.

Кто она теперь?

Кто она теперь, после того как позволила себя переписать?

Кто после осознания, что не её предали, а она сама себя предала?

Кто, если не смогла встать за своё внутреннее, за свою суть, своё начало?

Кто, если не удержала границу между собой и чужим?

Кто она теперь?

Она получила то, что хотела. Хотела стать винтиком, шестерёнкой, чётко подогнанной под гнездо. Хотела встроиться в отведённый ей угол, где всё ясно, просто, спокойно. Где больше не надо выбирать, где всё уже решено за неё.

Но именно это и разрушает её. Эта стерильная предсказуемость, спокойствие, в котором нет жизни. И теперь внутри пульсирует не покорность, а ярость.

Она ещё не знает, куда ведёт этот след. Не знает, что с ней делать. Но это единственное настоящее, что осталось внутри, когда всё остальное распалось на пиксели — имя, прошлое, отец, сознание.

И эта ярость шепчет, что выбор есть, даже если она его ещё не видит. Он не прописан в системе. Выбор где-то дальше, за краем. И сейчас главное, что диктует инстинкт выживания — ей нужно только зацепиться. Удержать, упереться так, как за последний штырь в разваливающемся механизме.

На ней выжгли номер серии.

Но её ржавчина не дефект. Это её металл и кислота одновременно. И она прожжёт этот номер.

И выцарапает поверх новое. Своё.

И что-то внутри… двинулось. Тело само подалось вперёд, совсем чуть-чуть, едва, как прокрутка ржавого болта в старом механизме. Но этого достаточно. Плечи напряглись, пальцы оторвались от подлокотников, а воздух будто хрустнул в лёгких.

Это не был шаг и даже не полноценное движение. Это сдвиг плиты. Крен внутреннего ядра.

Она не знает, кто она теперь. Но знает, что уже не та, что была.