Глава 31.2

Дерек вбросил Тейю в каюту. Она споткнулась и точно бы грохнулась плашмя, если бы в последний момент он не перехватил её за шкирку, как щенка, и не поставил на ноги.

Щелчок пальцев и в каюте вспыхнул тусклый, низкий свет. Но Тейя не видела ничего. Весь её мир сжался до одной фигуры Дерека.

Он смотрел на неё и это уже не был взгляд, от которого она сжималась, нервничала, боялась. Нет, она плавилась медленно и неотвратимо, словно к коже поднесли раскалённые жгуты и обвязали ими всё тело. Даже не двигаясь ни мускулом, он пожирал её, каждый сантиметр, каждый изгиб, каждую дрожь в животе. И в этих тёмных, глубоких, жгущих глазами она видела неотвратимый, нерушимый приговор. Тот, что наступает не из ярости, а из желания, дикого, как звериный голод.

Рывок, и его футболка полетела на пол.

— Позаигрывать захотелось? — глухо, лениво, с опасным мёдом в голосе спросил Дерек, и пошёл на неё. Торс голый, горячий, с перекатывающимися мышцами под тёмной кожей.

Тейя отступала, насколько могла, вслепую, не понимая, куда ступает. Выставила руки жалким жестом защиты, но Дерек уже был стеной и ей некуда было деваться.

Шаг, ещё шаг и ладони обожгло от прикосновения, когда он подошёл вплотную. Горячее дыхание ударило в макушку. Дерек подался вперёд, тесня её к стене, расплющивая телом, запахом, дыханием, взглядом.

Голос прозвучал у самой головы, хриплый, низкий, срывающийся:

— Хочешь узнать, насколько далеко можно зайти, Тейя?

Тейя подняла глаза, и внутри сорвало крышу. Мир схлопнулся, как точка сингулярности, и взорвался ярким пламенем. Нет ни дыхания, ни мысли, ни прошлого, ни будущего. Только здесь и сейчас, рядом с ним, кожа к коже, тело к телу.

Широкая, тяжёлая ладонь легла ей на шею, а вторая упёрлась в стену над головой, запирая её в тесный, горячий плен. Только тогда Тейя поняла, как прерывисто дышит, с жадностью, ртом, почти всхлипывая. Потому что ей мало воздуха, мало его, и нужно сделать ещё глоток, ещё захват его запаха, его ауры, его давления.

Дерек рывком притянул, и Тейя врезалась в него, ладонями, телом, душой и всё, что было раньше вымыло напрочь из сознания.

— Вот насколько, — выдохнул он последней трезвой мыслью.

И в следующее мгновение вгрызся в её губы, обрушился, разорвал её дыхание, съел её голос. Жестко, глубоко, слишком горячо, чтобы мыслить. Он не просто целовал, а обрушивался на неё бурей. Каждое движение языка, как наказание. Каждый вдох — перехват. Каждый поцелуй — удар по остаткам контроля.

Тейя забыла, как дышать, и могла только принимать этот поцелуй, который был актом обладания, заклеймения, подчинения.

Дерек взял её, ещё даже не раздев.

Её ладони скользили по горячей коже, чувствуя, осязая и пропуская через каждый нерв движение тугих мышц, что перекатывались под пальцами. И с каждым касанием ей казалось, что она оживает заново, впитывая силу, ласкаясь и сгорая от ощущений.

Пальцы вцепились в плечи, пытаясь встать ближе, прижаться, вжаться, раствориться в нём. И Дерек понял. Ладонь легла ей на ягодицы, и он приподнял Тейю, вжал в себя. Никакой нежности, только чистая ярость и установленное право. Вторая рука поползла вниз, пальцы схватили за край футболки и рывком сорвали с неё одежду.

Тейя тут же скрестила руки на груди, в попытке оттолкнуться, закрыться, защититься, но не от него, а от самой себя. Воздух между ними дрожал, гремел от дыхания, её поверхностного, хриплого, с перехватом и его глубокого, надсадного, как у зверя перед прыжком.

Тейя стояла перед Дереком, скрестив руки и опустив голову. Сжалась, но не от стыда, а от инстинкта, от того, что не верила в происходящее, от страха, что всё это нереальность, не та плоскость мира, в которой исполняются самые тайные мечты и оживают самые горячие желания.

Дерек подошёл вплотную и теперь она чувствовала его не только взглядом, а телом, когда стояк упёрся ей в живот. От этого откровенной похоти, без стеснения или попыток объясниться, Тейя едва не завыла в голос. Пульс скачками рванулся вниз, отзываясь в каждой складке, чувствуя каждым нервом, как все внутри дрожит, раскрывается, набухает, намокает.

— У тебя… был кто-то до меня? — выдохнул Дерек, едва собирая слова. Тейя кивнула и он с трудом сдержал стон. Потому что, если бы сейчас узнал, что она девственница, он бы не справился. Всё, что пульсировало в голове — брать её, долго, грязно, жарко, жёстко, до забвения. Так, чтобы забыла свое имя, как и он сейчас забывает, кто он и зачем.

Пальцы дрожали, когда он взял её за запястья и развёл руки. А самого ведёт от этого контраста между его тёмной кожей и её белизной. Он сатанеет от осязания щелка под мозолистыми пальцами. Он готов выть в голос от одного только вида — пылающие скулы, пересохшие губы, с которых срывается дыхание, острые плечи и тонкие ключицы. Грудь ахренительно-идеальной формы, с нежно-розовыми сосками. Такая, что хочется взять, сжать, вздохнуть в неё, вжаться ртом.

Но он едва держался, ведя взглядом по дрожащему животу. Пальцы скользнули по её подбородку, заставляя вскинуть голову. И в этих пылающих омутах он видел всё. Всё, что она хочет, так же, как и он. Он пытался быть аккуратным, пытался, но как только ладони коснулись её горячей кожи, стон вырвался сам, глухой, грязный, низкий. Провёл по шее, там, где пульс бился, будто сердце выскакивало в пальцы. Скользнул ниже, едва касаясь, по ключицам, по дрожащей грудной клетке.

Её тонкий, высокий стон вырвался первым, а его следом, хриплый, почти срывающийся, когда он сжал её грудь. Идеальная, тяжёлая, с трепыхающимся сердцем под кожей. Горячая, полная. Его.

Дерек и так ждал слишком долго. Потом будут ласки, часы медленного блаженства. Но не сейчас. Сейчас она его. Вся, целиком, до последнего волоска.

Контроль давно улетел к хуям, а в голове одна мысль — лишь бы не разорвать её пальцами, зубами, собой.

Тейя провела ладонями по его груди, и у него зарябило в глазах от тонких, белых пальцев на его коже. Красные точки заплясали перед зрачками, когда её голова склонилась и прохладные губы прижались к его коже.

— Тееейя… — вырвался стон, когда её язык коснулся соска, обвёл, втянул. Он сжал её лицо, наклонился к ней, посмотрел в глаза и просипел: — Я… постараюсь… не торопиться… но я не могу…

Он не договорил, потому что она уже потянулась к пряжке его ремня. И даже это малое движение разорвало в клочья остатки его сдержанности.

Щелчок, когда пуговица расстегнулась. Пальцы коснулись напряжённого живота, и Дерек зашипел сквозь зубы. Тугой вжик молнии, и замок пошёл вниз, упираясь в член, стоящий колом.

В ушах гул крови, на языке её вкус, а во рту её поцелуй. Тейя стянула с него штаны вместе с плавками, и кожа вздрогнула под ударом прохладного воздуха.

Рывок, и он подхватил её на руки, понёс, жадно касаясь, срывая одежду, лаская ладонями, одновременно втираясь в неё кожей, поцелуями, зубами, дыханием.

— Пожалуйста… — прозвучал её шёпот отчаянной просьбой.

И этого хватило, чтобы лопнула последняя цепь.

Дерек вгрызся в её рот, сорвал стон, проглотил всхлип. Он целовал жадно, глубоко проникая языком, давя губами, пока руками пытался дотянуться и коснуться везде. Спина, живот, грудь, бёдра.

Они словно были созданы друг для друга, с самого начала.

Каждое его движение — её стон. Каждый её стон — его ласка. Два тела, одно дыхание, которого мало, слишком мало.

Взгляд глаза в глаза, когда они сталкиваются огнем, пламенем, смешивая серую туманность её взгляда с огненной вспышкой в его глазах.

Она обхватывает его ногами, приподнимается, теснится к нему, ближе, ещё ближе.

— Пожалуйста… войди… — просит тонкой, высокой мольбой, будто на последнем дыхании.

Гортанный рев из его груди, когда головка члена касается её, скользит между складок, влажных, горячих, как центр её желания. Пальцы цепляются в простыню, чтобы не сорваться сразу, чтобы не вонзиться в неё с наскока и не сломать.

— Не могу больше… — последними осмысленными словами, прежде чем он проникает в нее одним глубоким рывком.

— Дааа! Да! Да! — крик из её горла, раскатистый, сырой, захлёбывающийся, когда он заполняет её всю.

Туго, горячо. Мать твою, как же тесно, как же жарко.

Искры взрываются под сжатыми веками. Выйти из неё с одной лишь целью — ворваться снова. Ещё, и ещё, и ещё. Глубже, сильнее, пока всё не срывается в ритм, в удары, в ярость.

Каждый его толчок — её стон. Каждый её вскрик — его удар.

Он вбивается, врезается, будто хочет оставить в ней не просто себя, а всю свою ярость, весь огонь, всю жизнь. Ускоряясь так, что нет больше мыслей в голове. Лишь одно — обладание, настоящее, горячее, живое, быстрое, стремительное.

Темп.

Ритм.

Жар.

Кровать скрипит, стыки стен дрожат от толчков, грозя выплюнуть их из отсека. От шлепков, от тел, от трения и скольжения.

Воздух трещит и плавится, слишком плотный, слишком жаркий. От её стона, от его рыка, от их слияния на грани, на самом краю, на самом-самом крошечном краю, за которым последний виток, последний рывок.

Он чувствует её судороги, её влагалище, сжимающееся вокруг него, как раскалённое кольцо. И сам срывается в рёв, глухой, дикий, низкий, нечеловеческий. И изливается прямо в неё, глубоко, до последней капли, до последнего себя, содрогаясь каждым мускулом. И в тот же момент срывается она. Резким толчком, швыряющим её вверх, будто разрядом тока, что обжигает, взвивая стон в громкий крик. Взрыв, как вулкан, как вспышка, как вся чёртова галактика в их телах, что накрывает огненно-сладким оргазмом, который накрывает их одновременно.