Глава 11

Егор

Однажды, будучи маленьким ребёнком, я играл в кабинете своего отца. Мне тогда было лет шесть, кажется.

В столе я нашёл фото, на котором был изображён я. С улыбкой от уха до уха, в каком-то глупом новогоднем костюме.

Я тогда схватил снимок и побежал к отцу, пытаясь выяснить, откуда у нас такое странное фото. Я не помнил момента съёмки.

Отец отшутился, и я забыл о том случае на долгие-долгие годы.

А сейчас, глядя в телефон Одинцовой, вспомнил.

На этот раз я не дам отцу съехать с темы.

Не глядя на то, что на город уже опускается вечер, запрыгиваю в свой спорткар.

До станицы, в которой живёт отец, около двух часов езды. Я стараюсь не превышать, но периодически забываюсь и нажимаю на педаль газа сильнее, чем следует.

Паркую машину возле большого двухэтажного дома, в котором прошло моё детство.

Стараюсь держать себя в руках, хоть это и не просто.

Набираю номер отца, потому что в окнах погашен свет. Возможно, его нет дома.

– Добрый вечер, пап, – сжимаю пальцами переносицу, – ты дома?

Думаю только об одном: как не сорваться.

Отец всегда был скрытным человеком, и если я пойду напролом, в лоб задам волнующий последние несколько часов вопрос, он просто закроется в себе.

Закроется, и ничего не расскажет.

– Добрый вечер, сын, что случилось? – отвечает родитель взволнованно.

Ему уже шестьдесят, и лишние волнения в его возрасте ни к чему. Только поэтому я всё ещё держусь.

Коротко сообщаю о своём визите.

Проезжаю пост охраны и въезжаю во двор.

Выхожу из машины.

На пороге меня встречает прислуга. Женщина открывает дверь и без лишних церемоний пропускает меня в дом.

Отец сидит в гостиной, в огромном мягком кресле, и смотрит на огонь в камине. Камин электрический, и огонь в нём, и дрова – фальшивка.

А мне вдруг кажется, что моё детство тоже было фальшивкой, а может и вся жизнь.

– Егор, – увидев меня, отец поднимается с места и обнимает в знак приветствия.

Это очень странно, потому что обычно папа не любит демонстрировать излишнее проявление чувств. Впрочем, как и большинство мужчин.

Слегка отстраняюсь. Мне сейчас не до нежностей.

– Присаживайся, сын, рассказывай, у тебя какие-то проблемы? Бизнес, что? – отец проводит рукой по слегка отросшей поседевшей щетине и опускается обратно в своё кресло.

– Нет, пап, с бизнесом вроде всё нормально.

Он знает про клинику, и даже успел поздравить меня с покупкой. Мы созванивались несколько дней назад.

– Пап, – пытаюсь вдохнуть поглубже, чтобы насытить лёгкие кислородом. Но они, словно высохшая сморщенная губка, никак не хотят расправляться. – Где моя мать?

И без того взволнованное лицо отца становится мрачным, оно словно во мгновения ока стареет на несколько лет.

На этот раз гораздо медленнее, он вновь поднимается с кресла, складывает руки за спиной и измеряет шагами гостиную.

– То есть, ты проехал больше сотни километров, чтобы ни с того, ни с сего спросить про мать? – останавливает на мне свой тяжёлый взгляд.

– Хорошо, – вынимаю из кармана свой телефон, – давай отложим на время этот неудобный вопрос. А что ты скажешь на это?

Прежде чем вернуть Одинцовой её телефон, я скинул себе несколько фотографий её свадьбы. И что-то мне подсказывает, что именно мой отец сможет ответить на главный вопрос: кто изображён на снимках в качестве жениха?

– Так что ты скажешь, пап? – внимательно смотрю на родителя.

Мы с ним очень похожи. Практически одно лицо только с разницей в тридцать с лишним лет. И те же эмоции.

Вот сейчас, например, отец хмурится. И я понимаю, что он пытается скрыть злость за этой маской.

Я так же делаю.

– Кто это, пап, кто этот человек? – киваю на фотографию в телефоне. – Почему он так похож на меня, да это же я практически. Может, уже расскажешь мне, а? Я ж не маленький, мне тридцать скоро.

Сам не замечаю, как начинаю повышать голос.

– Ты закончил? – отвечает совершенно спокойным ровным тоном.

Идёт в другой конец огромного помещения. Кухня отделена от гостиной огромной арочной перегородкой, а рядом – бар.

Отец берёт одну бутылку за другой, громко вздыхает и возвращает на место. Ему нельзя, у него сердце не идеальное. А я бы не отказался, но не сейчас.

– Вам было по два, когда мы развелись, – садится обратно в кресло.

– Нам? – вскидываю брови.

Я до последнего наделся, что это всё просто шутка. Что жизнь окажется проще моей разыгравшейся фантазии.

– Тебе и твоему брату-близнецу, – глухо произносит родитель.

Мне кажется, что дальше уже говорит не о чем.

И хотя есть ещё множество вопросов, на самый главный я всё же получил ответ.

У меня есть брат.

Не просто брат. Брат-близнец.

– Почему? Почему я не знал о нём? – я практически ору.

Держать себя в руках после услышанного кажется чем-то невозможным.

Мне хочется разгромить эту гостиную, стоящие на огромном стеллаже кубки и награды.

За что там отец их получил? За какой-нибудь самый крутой урожай? Он же фермер.

– Егор, остынь! – цедит сквозь зубы.

Он не любит лишнее проявление эмоций. И меня всегда учил тому, что настоящий мужик должен держать всё в себе.

Но как же это, мать вашу, сложно!

– Он остался с матерью, верно? – страшная догадка забирается в мозг и тут же оказывается на языке.

Кивает. Медленно, добивая меня каждым движением.

– Пап, – подхожу ближе к отцу, – а скажи, как вы нас делили, м? Ну там жребий бросали, монетку?

Усмехаюсь. Горько, до дрожи в теле, которую едва сдерживаю. Меня просто рвёт на куски от обиды и негодования.

У меня нет детей, но даже представить не могу, как можно отказаться от части себя.

Ведь я всегда считал, что мать меня бросила. Мне её так не хватало.

А выходит, одного она всё же выбрала.

И это мог быть я…

– Мы не делили… – начинает отец и замолкает.

Поджимает губы, морщинка между бровей становится ещё глубже. Ему не нравится этот разговор, но я больше не дам спустить на тормоза всё, что он скрывал от меня столько лет.

– Ну, как не делили, каким-то образом я оказался у тебя, а мой брат остался с матерью? Кто выбирал, кому с кем быть? – рычу не своим голосом.

Понимаю, что это не самое главное сейчас, но меня буквально раздирает на части от желания узнать, как нас с братом разделили.

– Твоя мать – известная артистка театра, – начинает отец, – она хотела строить карьеру, не была готова к семейной жизни. Ей было всего двадцать три, когда вы родились. Опустим подробности того, как я нанимал одну няню за другой, и сам пытался всячески помогать. Лида не хотела всех этих сложностей и сбежала.

– С одним ребёнком? – иронично вскидываю брови.

И почему я ему не верю?

– Нет, одна. А потом вернулась, через несколько месяцев. Подала на развод. Суд решил, что дети должны быть с матерью. Чтобы не портить репутацию начинающей артистки, Лида решила забрать одного ребёнка. Сменила твоему брату фамилию и дала своё отчество.

– Одинцов?

– Да, – отец настолько погружён в воспоминания, что даже не придаёт значения тому, что я знаю фамилию брата. После небольшой паузы продолжает: – В театре, куда она устроилась перед разводом, знали, что у неё есть ребёнок. О том, что детей двое, твоя мать промолчала. Она всегда стыдилась этого факта, ей казалось, что образ многодетной матери, а именно такой она себя считала после вашего рождения, никак не вяжется с образом успешной артистки. Впрочем, я интересовался судьбой Жени, всё детство он провёл в окружении нянь.

Женя. Где я слышал это имя недавно?

Женя. Точно так же меня называла Одинцова в первый день нашего знакомства.

– А где он сейчас? – я сижу на диване и смотрю в пустоту. – Где мой брат?

Эмоции словно покинули меня после услышанного.

Верю ли я отцу? Не знаю. После стольких лет лжи вряд ли.

Но другой версии событий мне пока никто не предлагает.

– Твой брат… – отец шумно выпускает воздух из лёгких, роняет голову на руки.

Через несколько томительных секунд он поднимает абсолютно пустой взгляд.

Моё чёрствое сердце, приученное не жалеть никого, сжимается, глядя на старика.

– Твой брат… погиб… три года назад, – произносит медленно. Словно с каждой сказанной фразой вновь и вновь принимая суровую реальность.

– В смысле, погиб?

Я не верю. Не верю, что всё происходящее – правда. Быть может, я сплю, и вся эта бешеная круговерть мне просто снится?

– Сын, – отец прикладывает руку к груди, – мне нелегко…

Останавливаю его взмахом руки. Больше ничего не спрашиваю. И так достаточно информации для одного вечера, точнее уже ночи.

– Я поеду. Пора, – бросаю сухо.

– Подожди, – старик хватает меня за предплечье. Крепко сжимает, – не надо… ночью.

В мозг забирается страшная догадка по поводу гибели моего брата, но я не спрашиваю. Отцу и правда тяжело, он выглядит уставшим и вымотанным после нашей откровенной беседы.

Остаюсь, но до утра не могу сомкнуть и глаз.

Проваливаюсь периодически в лёгкую дремоту, словно в чёрную яму. Вижу своё детство. И эти картинки перемешиваются с образом Одинцовой. Хотя о ней я хочу думать сейчас меньше всего.

Зато теперь мне понятна реакция девушки.

Я считал ей странной. И был не прав. Ксения невероятно сильная, раз смогла держать себя в руках рядом со мной – точной копией погибшего мужа.

И она имеет право знать, что наше с Евгением сходство не случайно.

Но я пока даже ума не приложу, как ей всё рассказать…