15. Жийцев царь

Когда терять уже нечего, обычно становится легко и приятно. Даже какой-то кураж наступает. Так было у меня в момент, когда я впервые вырвалась из рук Евгения свинячьего, который зажал меня в нашей общей с Машкой квартире. Подруга тогда отошла в магазин — поверила отчиму, что тот пьян так, что не может пошевелиться. А едва вышла, зашевелился, да ещё как! Я была молода и глупа. Не намного моложе и глупее чем сейчас, но всё же — тогда мне не хватило опыта сразу понять, что он не шутит. А когда дошло, я впала в ступор. Нет, он же приличный человек, со связями, с хорошим образованием. Он же не станет так себя подставлять… Но рука в трусах убедила в реальности — станет, ещё как станет! И если я даже пойду в полицию и пройду освидетельствование, то всё равно не смогу вернуть то, что потеряю сейчас. В тот момент и наступило это лёгкое ощущение эйфории. Меня загнали в угол, мне не оставили выбора. Я до сих пор не знаю, как тогда у меня хватило сил оттолкнуть этого борова, как я смогла вырваться и убежать? Но я навсегда запомнила это ощущение белой ярости и… свободы.

Сейчас мне терять было нечего. Но свобода так и не приходила — оставалось лишь тупое созерцание, будто всё это не со мной. Какая-то хрень, оно не так в реальности бывает. В реальности орут, бегут, придумывают план спасения. А мы с уродом Иванычем просто стоим и ждём.

«Бей, беги, замри», — вспомнила я три стандартные реакции психики на испуг. Выходит, мы оба оказались из третьей категории?

— Какая же я ничтожная… — прошептала я одними губами, но внезапно в голове усилилось ощущение — то самое, где я с Жийцем была слита в дрыгающемся туманном экстазе.

«Ничтожная»… — отозвался безразличный мужской голос. Затем, будто подумав, уточнил: «Нет. Другое слово. Маленькая. Ты маленькая. А я большой. Мужчина должен быть больше. Я больше всех».

Меня повело из-за нахлынувшей слабости, будто он уже в реальности мог утянуть меня обратно в сон, но при этом часть меня продолжала бодрствовать. «Ах вот откуда это безразличие и спокойствие», — подумала я, поддаваясь сладкой неге. Теперь ясно — я всё ещё там, с ним.

Я чувствовала связь с тварью, которая возвышалась над моим домом, но сейчас эта связь больше напоминала что-то… платоническое? Душевное? Причём, взаимное, и я сама... Словно…

— Я, блять, что, рада тебя видеть?! — воскликнула я, фыркнув, и внутри тут же отозвалось: «Я тоже рад видеть тебя. Скоро я войду в тебя. Жди, жена»…

Я встряхнулась и огляделась. По позам замерших пауков, поняла, что, похоже, прошло не больше минуты, хотя мне казалось будто я уже полчаса тут стою. Но на этом мизансцена кончилась, потому что пауки вдруг стали резко разбегаться, оставляя исколотый лапами двор. Жийц-младший, который царевич, отошёл последним — будто нехотя. Попятился, но не ушёл, в отличие от других, а встал ровно под грудью монстра, который закрывал дневной свет.

Жийцев царь переступил лапами. Я увидела, как с одной справа, истошно вопя сигнализацией, свалилась пробитая насквозь машина и замолкла. Склонилась к подоконнику, чтобы разглядеть тварь, и истерически всхлипнула.

Он был огромен. Тянулся и тянулся наверх, в два… три… пять… десять метров! Напоминал инопланетную треногу, но лап у него было, как и положено, восемь. Они сходились сочленениями на нависшем над двором теле, а за ним пульсировало, как огромный, но живой воздушный шар, белое брюхо с жалом на конце. И это жало размером как раз было примерно с меня. Только острым, аж блестело на конце в лучах солнца. Впрочем, уверена, это стекал капельками яд.

Мои ноги с внутренней стороны бёдер тянула засохшая сперма, но, глядя на паука, я была уверена на все сто, что это не то же, что делало всё это со мной. Во сне со мной был мужчина. Огромный! Гигантский! Но человек. А сейчас передо мной… да, я знала, что паукообразные относятся к типу членистоногих, но всё равно не оставляло ощущение, что это — насекомое. Безразличное, безжалостное, беспощадное.

«Жертва новому Жийцу. Жена. Отойди», — прозвучал его голос, а следом всё наконец пришло в движение. Я успела отпрыгнуть, когда Жийцев царь как-то сгруппировался, упёрся лапами устойчивей и резко выбросил брюхо вниз и вперёд. Дом сотрясся, треснули доски, со стены свалился сраный таз и покатился по полу, будто орал и бежал в ужасе прочь. Я сама грохнулась на задницу и увидела, как из стены под окном торчит остриё жала. Чуть-чуть, самый конец, сантиметров двадцать всего. Вошёл. Правда, не в меня, а в мою избу, но с его габаритами…

Привстала, а дом затрясло опять. Жало втянулось в дыру назад, а потом я в чудом уцелевшем окне увидела, как Жийц аккуратно поднимает брюхо.

— На куклу похож, — бездумно проговорила я. И затем, наконец-то, заверещала от ужаса. Вид пухлой руки Евгения Иваныча, с которой стекала кровь, будто отпечаталась на сетчатке. Его пухлое тело казалось ещё более раздутым из-за того, как растянуло брюхо пронзившее его насквозь жало — неестественно, ненормально, страшно.

Труп, моментальный труп! Или?..

Зажала рот рукой, поняв, что висящее тело ещё пытается шевелиться. Пальцы сжались, потом дрогнули ещё раз и… всё.

Жийцев царь с размаху сбросил мертвеца на поваленный забор перед царевичем, и тот, не мешкая, бросился на добычу. Я почему-то ждала, что он начнёт рвать его на части и жрать, но паук ухватил его лапами и стал быстро заматывать паутиной, пошловато выставив вперёд брюшко. Раскинутые руки долбанулись о доски раз, другой, а затем их прижало к телу белой пеленой, и стало ясно — больше никто и никогда не увидит этого лица.

И вдруг, глядя на это, я поняла: жертва! Это и была жертва! Не я, а он! Мой обидчик! Этот мудак, который обладал связями настолько, что удалось даже скрыться из-под надзора полиции, чтобы приехать сюда! И теперь — всё. Он больше не тронет меня. Ни меня, ни свою бывшую жену — Машину маму. Ни саму Машку, которая… она мне потом, когда мы уже сбежали, рассказала. Ей досталось от него тоже. И куда неприятней. Пусть не изнасиловал, но то, что сделал — было на грани. И не докажешь ничего, и отмыться от этого хочется даже когда слушаешь.

— Ты больше нас не тронешь, — прошептала я, глядя на белый кокон в лапах паучьего царевича. — И зверей мордовать тоже не станешь, падла! Поделом!

Всхлипнула, прижала запястье к носу и расплакалась. Смерть человека, даже такого, вызывала страх и жалость. Всё же, лучше бы его арестовали и посадили в тюрьму. А тут — такая жуткая судьба. А может, меня теперь ждёт то же самое?

Подошла к окну вплотную и чуть присела, чтобы заглянуть наверх. Жийцев царь возвышался будто неживой. Ждал? Чего?

И вдруг… я даже не то, что увидела, я ощутила — смотрит на меня. Всеми восемью глазами смотрит. И как-то… с нежностью. Но у него же нету чувств, откуда?

«Мой… дар, — услышала я в голове его голос. — Чувствую. Теперь время жертвы. Будет больно. Жаль. Но я готов»…

Я похолодела, но дальше всё произошло стремительно. Паучий царевич бросил кокон с трупом, прытко оттолкнулся и бросился вперёд, к моему дому. С грохотом, прокалывая крышу так, что с потолка сыпалось, взбежал по скату на конёк. Судя по всему, оттолкнулся, и следующее, что я увидела в окне, как он взлетел и бросился прямо в морду царю.

Колонны лап гиганта, вырывая из земли комья грязи, взметнулись вверх, задние лапы попятились, чудовище покосилось к ломанному березняку, а мелкий и прыткий молодой царь нашёл место, примерился и… вонзил жало прямо Жийцу в голову!

Я зажала рот руками, а следом мир сошёл с ума. Огромные белые пауки со всех сторон бросились на тело царя и начали его терзать, ломая, разрывая, выдёргивая целые куски из плотного хитинового тела. Молодой царь спрыгнул, подхватил кокон и поспешил прочь, утаскивая добычу с собой, пока остальное племя нечеловечески жестоко уничтожало то, что раньше было их старшим и самым сильным сородичем.

— Нет, это что-то… я что-то не могу… — проговорила я в ладонь и отошла от окна. Огляделась на бардак и… пошла погреть себе чаю. В шоковой ситуации надо пить сладкий чай. Чтобы не умереть от приступа. А то прихватит ещё? Я, конечно, молодая, но даже у меня есть предел.

***

Всё, что происходило снаружи, казалось каким-то нереальным. Шумело, скрежетало, топотало, трещало. За окном то темнело, то снова пробивался дневной свет…

Я пила чай.

Брала чашку, подносила к губам, отпивала душистый глоточек и ставила назад, поправляя ручку, чтобы под углом в девяносто градусов от меня. Выбирала сушку из пакета, сбивала крошки на блюдечко и аккуратно откусывала, а потом снова поднимала и опускала чашку — ручка должна располагаться ровно.

В ушах стояла вата, как бывает, когда поднимаешься в горы. Глаза чётко смотрели на ободок и тёмную поверхность, от которой исходил пар. И больше ничего не видели.

Я просто пью чай. Какая мне разница что вокруг? Моя задача — пить чай. И есть сушки. Это всё, что я могу сделать в этой ситуации, зато могу сделать это очень хорошо. Профессионально!

Сглотнула ком в горле и отпила опять. Больше всего бесило, что когда ставишь чашку, донышко мелко стучит об стол. Раздражает — сил нет! Сжимаешь руку, сжимаешь, а оно всё равно. И сушка в руках дрожит, не попадёшь в рот сразу. И пальцы немеют.

Когда наступила тишина, я даже не заметила сразу. Сглотнула, убирая «вату» в ушах, приподняла голову. Было темно — окна с обеих сторон покрывал толстый слой паучьих тел. Наших, мелких. Тех, которые сбежали, когда появились гигантские белые сородичи. Сейчас малыши ползли спокойно, тихо. Чуть шуршали, разве что, будто колкая метель по стеклу. Даже успокаивающе. И кажется, словно плывёшь под водой лицом вверх, а над тобой море несёт оторванные штормом водоросли.

— На море бы съездить… — проговорила я бездумно и наконец пришла в себя. Чашка в руке задрожала сильнее, а я встала. На негнущихся ногах подошла к тому окну, за которым убили отчима подруги, и постаралась рассмотреть, что там происходит.

Пауки, будто почуяв, стали расползаться со стекла, давая обзор, и я поняла, что весь мой двор укрыт ровной пеленой живой массы. Они были везде! Покрывали каждый сантиметр поверхности, и под ними не было видно ничего. Это ж сколько их тут милли…ардов? Настолько много, что уже даже не страшно.

— А сортир стоит! — истерически рассмеявшись, воскликнула я, и пауки прыснули от громкого голоса прочь. — Вот красавец! Столько всего пережил, а ты глянь! Даже не покосился!

Стекло окончательно очистилось, и я оглядела свои владения. Забора не было и в помине — даже там, где раньше стоял не до конца обвалившийся старый, сейчас были лишь какие-то кочки. Но… нигде не было видно тела гигантской твари, которая недавно возвышалась над моим домом. Они что? Они его… сожрали?! Полностью?!

Я не могла определить, что находится под шевелящейся массой — останки чудовища или просто хлам с развороченного двора? Но как это возможно? Пауки же не едят такое, им мягонькое надо сосать, а не кусать живьём. Может, царевич это и сделал, когда впрыснул яд из жала, чтобы растворить? Или его разодрали на сувениры? Как мощи почившего святого — на удачу? Кто знает, вдруг они разумные, и у них своя культура и религия паучья какая-нибудь?

Страшно было представить, что чувствовало это гигантское и, скорее всего, весьма древнее живое существо. Даже жалко было почти до слёз. Я бы и плакала, если бы могла чувствовать что-то, кроме опасения за свою жизнь. Что дальше-то? Куда все делись? И эти тут чего сползлись? Как срать-то до сортира ходить, в конце концов, когда тут весь двор заполонили?! Не ступить нигде!

Но тут взгляд зацепился за изменение в картине, и я замерла, вглядываясь. Куча в центре двора пошевелилась. Я отпрянула, а пауки стали суетиться активнее. Кишащее одеяло вспучилось, просело, затем приподнялось снова. Там что-то было. В том месте, где раньше лежало тело Жийцева царя. Хотя… оно тут много где лежало, учитывая габариты, но всё же. Откуда-то было ощущение, что это связано: Жийц и то, что там копошится под пауками. Впрочем, в том состоянии, в котором находился мой мозг сейчас, он к любой пизде рукавов штук десять пришил бы запросто, будто так и задумывалось.

В центре двора, примерно там, где раньше была моя тропинка до туалета, вспучилось что-то странное. И стало медленно подниматься…

— Твою мать, что опять теперь за херня?!

Пауки стали срываться с макушки фигуры, сползать по груди, соскальзывать по плечам, путаться в длинных белых волосах. Но они бежали прочь. Не только оттуда, а вообще — будто больше не имели здесь интереса. А я смотрела на встающую мужскую фигуру за окном и ковыряла ногтем подол обтраханной ночнушки.

Хрюкнула.

— Ты глянь! Моё, — произнесла я, оглядывая мужчину.

Это был он. Именно тот, кого я представила тогда. Будто увидела! И вот он здесь.

— Жийц? — удивлённо пробормотала, но ничего не отозвалось внутри. Сон прекратился, будто его не было. Связь, которая крепла последние дни, оборвалась полностью, давая понять, что оппонент с той стороны… мёртв.

Мужчина стоял неуверенно, словно боялся упасть. Озирался и как-то растерянно провожал взглядом схлынувших пауков. Земля после них снова раскрылась истерзанная, ободранная и развороченная. Пропололи огород, да. Меня незнакомец пока не видел и, похоже, в принципе не очень хорошо понимал, что происходит.

Прижалась к стеклу лбом и пригляделась. Стоит в грязи. Одинокий, голый. Возле параши. Руки на груди зябко сложил, пальцы на ногах поджимает и на землю «зырк-зырк», а вокруг снег ещё ледяной коркой выглядывает кое-где, где не распидорасили лапами.

«Хуйня какая-то», — подумала я и, чуть помолчав, опасливо приоткрыла форточку и крикнула:

— Слышь, принц? Может тебе хоть одеяло дать, а?

Потерянный взгляд сфокусировался на мне и резко изменился. Мужчина плавным движением хищника шагнул вбок, будто вспомнил, как ходить, и направился в сторону бывшего забора справа.

«Вот же ж блять!» — мысленно воскликнула я, понимая, что наивно обманулась безопасным видом альбиноса. Не сразу поняла, куда он, а как дошло, кинулась к выходу, но было уже поздно: дверь в сени со стороны двора, которую так и не смог открыть мордосвин Иванович, с оглушительным треском разрываемой тряпки раскрылась и широко хряснулась об обломки.

А я, встав на стул, которым подпёрла дверь из сеней в комнату, навалилась на створку и, зажмурившись, прокляла тот день, когда решила разобрать дрова в сенях и не стала делать замок. Почему?!