16. Сложности освоения речи

За дверью послышались шаги. Тяжёлые. Но не такие, как когда кирзачами хрябаешь, а тихие, мягкие, босые. Но по треску половиц ясно, что там центнер злого мужского мышечного веса. А ведь я даже не успела как-то особо его разглядеть, пока стоял. А теперь картина вырисовывалась в памяти будто фотография, давая оценить детали. Высокий, крепкий, тело развитое, как у атлета. А ещё кожа вся розовая, нежная, гладкая, будто… будто только вылупился, личинка паучья!

Про красоту сморщенную, на конце которой висел чёрный мохнатый паук, прежде чем сорваться вниз к остальным, думать боялась, но… Да, это определённо намного больше походило на тот наглый херище из сна, который разбухал во мне изнутри, чтобы запузырить поглубже свой шикарный генетический материал. Ну, правда, теперь он выглядел пропорционально, а не как торпеда, на которую меня нахлобучили, как сову на глобус.

Шаги остановились за дверью ровно напротив меня. Затихли. Я еле-еле дышала, боясь пропустить опасность, а он, похоже, раздумывал, что делать. По крайней мере, я так считала, пока с той стороны не раздался его голос. Хриплый, будто со сна. Но знакомый — я слышала его на ухо сегодня ночью.

— Я пришёл к тебе, жена, — сказал он. Откашлялся и произнёс громче: — Пусти меня. Я хочу взять тебя.

— Да ну тебя нахер! — воскликнула я дрожащим голосом и обернулась, чтобы посмотреть, где я бросила ухват. Тот, к сожалению, сейчас беспечно торчал в противоположном углу под окном, в котором я наблюдала за сценой эпического боя. — Я тебя не знаю! Ты кто вообще?

— Я — твой муж, — ответил он невозмутимо, а затем так же невозмутимо предупредил: — Отойди от двери. Она откроется резко, ты можешь упасть.

И тут я засмеялась. И потому, что поняла, как бессмысленно было ставить стул под дверь. И потому, что угроза из страшной стала комичной.

— Она наружу открывается! — И расхохоталась. — Слышь, жених? Она открывается не в ту сторону, ты не выбьешь!

Продолжила истерически хохотать, но следом пронзительно заверещала и оттолкнулась от двери так, что аж рухнула вместе со стулом на пол. Благо, попала спиной на валяющийся рядом мягкий тулуп, который сбросила недавно. И если бы на меня просто полезли пауки… Но нет, за дверью раздался самый страшный звук, какой только можно услышать в фильмах ужасов — Жийц завёл бензопилу. Откуда взял только? Из инструментов Егора? А пользоваться откуда знает как, пришелец сраный?

— Отойди, солнышко, — услышала я громкий оклик, и следом дверь затрясло, а в щели между косяком, где располагалась щеколда, появилось движущееся круглое полотно, от воя которого можно было обмочиться даже если пи́сать не хочешь.

Я быстро глянула в ту сторону, где был ухват, но встать и броситься за ним уже не успела — пила настолько быстро справилась с замком, что тот аж с дзиньком разлетелся.

Я замерла, боясь дышать. «Бей, беги, замри». Первые два. Определённо первые два надо делать! А я…

Сжала зубы и застонала от чувства безысходности, но звук пилы затих. Послышался стук, как если тяжёлое оборудование ставить на деревянный пол, а после дверь распахнулась.

В проёме стоял Он. Мой самый идеальный, пугающий, красивый и вызывающий ужас мужчина из сна. Голый, с играющими мышцами, с тонкими белыми волосками, стекающими по голеням, чуть по рукам и… Какого цвета волосы на яйцах я не смотрела, потому что меня, как удав кролика, загипнотизировал огромный стоячий хуй. Хуище! Елдец Писюкатов Ебатович — по имени-отчеству прям обращаться хочется! Покатая головка на две поблёскивающие половинки торчала краями, как крепенький солидный грибочек, внизу на тостом стволе собралась сморщенная кожица, а из дырочки на вершине стекала вязкая капелька. Ну, сразу ясно, пришёл ебать.

Всхлипнула и задрожала. Выставила перед собой трясущуюся ладонь и жалостливо попросила:

— Пожалуйста, не надо. Умоляю. Я сделаю, что скажешь, только не делай больно, пожалуйста.

Мужчина склонил голову на бок, заставив белое полотно волос покачнуться, и я только поняла — глаза тоже белые. Не зрачки, а сама радужка. Не как у альбиносов красная, а будто линзы. Нечеловеческие глаза какие-то.

Он сделал уверенный шаг вперёд, переступая через порог. Затем ещё один и прикрыл за собой дверь. Та, недовольно скрипя, поехала от косяка назад, и незнакомец быстро поднял с пола кусок металла, который вывалился из замка, и вставил его в щель, лёгким движением зафиксировав дверь закрытой намертво, что аж захрустело. Обернулся назад ко мне. Смерил взглядом, а потом аккуратно опустился на одно колено передо мной и заглянул в лицо:

— Ты не хочешь боли. Я тоже. Боль приятна, когда в меру. Ты в шоке. В шоке боли не надо. Надо успокоиться. Потрахаемся. Хочу наполнить тебя. Будет приятно нам обоим. Иди ко мне. Ляг под меня, жена. Ляг, и я возьму тебя.

Пока он всё это произносил, я прям видела, как расширяются его зрачки, превращая белые глаза в чёрные. Если не ошибаюсь, это сигнал, что мужик спариваться хочет так, что беги не беги — выебет даже в полёте. Ну, по крайней мере, этот точно.

— Если я буду послушной, ты будешь аккуратен? — всё ещё дрожащим голосом спросила я, а он продолжал внимательно неотрывно на меня смотреть. Будто разглядывал рентгеновским зрением интересную складочку в моём мозгу где-то в районе гипоталамуса, и решал, будет ли он есть ложечкой или высосет через глаз?

— Ты девственница, — сказал он. — Я буду бережным. Женщинам больно. Скажи, если больно, я перестану.

— Ты говоришь, как какой-то робот, — поджимая ноги, проговорила я, а он снова по-птичьи склонил голову на бок.

— Я осваиваю речь. Я знаю слова. Конструкции пока сложно. Иногда получается, иногда нет. Сейчас кровь в гениталиях, когнитивные функции снижены. Но я учусь. Я хочу… попробовать любить тебя, быть с тобой, стань моей, жена, я хочу тебя. — Его взгляд опустился туда, где под подсохшей изгвазданной ночнушкой виднелись мои сведённые бёдра. — Твоя пизда хочет меня, скользкая, мягкая, я кончу тебе в самый живот, ты будешь принимать моё семя, будешь истекать соками и пахнуть мной. Я… — Он порывисто вздохнул, а затем закусил губу и начал мотать головой: — Хуй дрочить нельзя, жене нужно дать, это её…

Я вскинула брови и аж икнула:

— Чего?

Он посмотрел мне в глаза своими расширенными зрачками и жалостливо всхлипнул:

— Трахаться хочу. Хуй свербит. Дай.

Я замерла, вытаращившись на него, а затем хрюкнула так, что аж слюни полетели. Он на это, что удивительно, не обиделся, а тоже разулыбался:

— Тебе нравится? Я рад, что ты смеёшься. А теперь дай. Ебаться надо. — И полез на меня так решительно, что я от испуга коленом вмазала ему в живот, а тыльной стороной ладони по челюсти. Но вывернулась, подскочила и встала посреди комнаты, пока он обиженно морщился, сидя на тулупе.

В общем-то, было с одной стороны обидно, что коленом попала не туда, куда насильникам давать положено. Но с другой… да при всём произошедшем ну не живодёр же я, чтоб пеструн такой нежный в чистом ебальном порыве вот так! Ещё болевой шок наступит, и сдохнет мой паучий пришелец, что мне тогда с трупом делать?

«Блин, а я ж его хочу, — вдруг поняла я, оглядывая медленно встающего мужчину, который всё ещё болезненно морщился, но писька не опадала. — Реально хочу! Может, хер с ним, и дать? В конце-то концов, это единственный мужик на моей памяти, кого я на самом деле… готова попробовать». Плюсом к этому шло осознание того, что выхода у меня и нет — я не убегу, оно меня всё равно поймает и выебет. Так же, как делало это во сне, только теперь по-настоящему.

Встряхнула головой: «Да очнись же! Ты даже не знаешь, кто это! А если он тебя шпёхнет и сожрёт потом?! Маньяк-террорист!» Но взгляд мужика говорил, что я ошибаюсь. Нет, не сожрёт. Шпёхнет, передохнёт и шпёхнет ещё. Раз двести. Уж скорее сам от истощения помрёт, чем остановится!

— Как ты умудряешься делать глаза жалостливыми и грозными одновременно? — спросила я, истерически хрюкнув, и он снова улыбнулся. Будто пока не разобрался в том, какие эмоции бывают, и старался подстраиваться и имитировать нужную социальную реакцию, потому что так принято. Что чувствовал сам, пока неясно. Ну, кроме очевидного стремления получить супружеский долг.

Мужчина сделал ко мне шаг, запнулся о лежащий тулуп, посмотрел вниз и отодвинул его ногой. А координация всё лучше и лучше, даже не шатается уже. Белые глаза снова посмотрели мне в лицо.

— Тебе нравилось, когда я брал тебя силой во сне, — произнёс он тем пугающим безразличным тоном. Хотя теперь, вместе с видом его лица, это выглядело ещё более жутко — будто киборг. — Ты текла и кончала от этого. Некоторым женщинам хочется так, я знаю. Ты нормальная, не кори себя, я принимаю тебя такой. Не бойся, жена, я сделаю всё, как нужно. Тебе будет хорошо. Иди ко мне, солнышко. — И он протянул ко мне руку.

— Да ну тя нахуй!!! — взвизгнула я, быстро попятившись, но упёрлась спиной в дверь, которая вела во вторую комнату. И, по иронии судьбы, она тоже открывалась наружу, и я никак не смогла бы успеть вбежать в неё и закрыться.

Альбинос подошёл ко мне вплотную так, что я почувствовала тёплое дыхание из его мощных лёгких. Сука, высокий! Почти на голову меня выше. Хотя я вполне могла бы коснуться губами его бледной кожи на ключице. Но, конечно же, не буду! А то ещё подумает…

Но завершить мысль не успела, потому что он навалился на меня, прижав широкой мощной грудью, и склонился губами к виску. Я вся резко покрылась мурашками от его горячего шумного дыхания в ухо и дёрнулась, но он схватил меня руками и сжал. В живот вминался напрягшийся хер, который толщиной напоминал моё собственное запястье.

— Идём за стол, я наполню тебя собой, — прошептал он, и я недоумённо вскинула лицо:

— За стол? Туда обычно кушать зовут, а не…

— Я хочу видеть тебя, — перебил он и стиснул мои локти, придавив их к телу. — Идём. Покажи мне свою киску…

Я хрюкнула, заплевав ему грудь.

— Хуиску! Ты где этих слов набрался, мачо, блять?

— Тебе не нравится, — задумчиво сказал он, но всё же неотвратимо меня потянул, развернулся вместе со мной и, не разжимая стискивающих объятий, заставил пятиться к столу. — Пизда. Скворечник. Пилотка. Щёлочка. Дырка. Слишком много, выбери, какой нравится тебе. Я не смог посмотреть в твоей сути, как ты называешь свои половые органы.

Моя задница вмялась в край столешницы, и альбинос тут же подхватил меня под бёдра и усадил сверху. Раздался звон, полилось, и я выматерилась.

— Куда ты меня сажаешь, дебил, блять, тут чайник! Сушки, чашки, ты вообще, что ли?! — Гневно посмотрела в его опешившее лицо и, извернувшись, достала из-под задницы больно впившуюся ложечку. — Спасибо, что хоть прямо на чашку не усадил, а то бы потом сам учился скорую вызывать, пока у меня из жопы кровища хлестала бы! — Фыркнула, отбросив его руки, которые ослабили хватку, и прибавила: — А письку я свою не называю никак, потому что только мужики своим писюнам прозвища и имена дают, а мы — женщины — нормальные и такой хернёй не занимаемся!

Он ласково улыбнулся.

— Писька. И как я забыл? Покажи мне свою письку, солнышко. Я хочу всунуть в неё свой писюн.

Я аж рот захлопнула. Хрюкнула и потёрла переносицу:

— Знаешь, это самое несуразное насилие, какое только можно представить. Я чувствую себя героиней чёрной комедии!

Он на миг сощурился, будто припоминал понятия, и посмотрел на меня снова:

— Комедия, это весело. Чёрная комедия, это весело и кринжово. Но у нас первый секс. Он должен быть романтичным. Хочешь, я зажгу свечи?

Я не выдержала и захохотала в голос.

— Какие? Анальные? — закрыла лицо руками и уткнулась пальцами ему в грудь. Хохотала и не могла остановиться. Ржала до слёз, до икоты, аж в рубашку подссыкала. А он меня гладил по голове, обнимал и чуть покачивал:

— Ничего, солнышко, это, наверное, истерика. Я буду рядом, всё хорошо. Я буду тебя любить, я буду тебя беречь и всегда обнимать, когда надо. Плачь, стресс выплакивают. Я, кажется, начинаю понимать, как это. Я тоже устал, мне тоже страшно, я растерян и не знаю, что делать. Но это пройдёт. Это нормально. Смейся, солнышко, плачь. Я с тобой. А потом мы потрахаемся.