18. Быть человеком

С улицы раздался какой-то шорох, и я, с криком «Ну что там ещё?!» подошла к окну, которое выходило на сторону с полем. И успела увидеть, как от окна отпрянула голова в косынке. Сбежавшая Игнатьевна притормозила, обернулась уже на дороге и опасливо склонилась вбок, вытягивая шею, чтобы заглянуть ко мне в избу. Увидела меня, охнула и, развернувшись, поспешно заковыляла прочь.

Я раздула ноздри и медленно выдохнула. Бабку винить очень хотелось… но не получалось. Человеческую трусость я понимала. Сама старалась не допускать, но других судить не могла — все люди разные, у каждого свой порог допустимого. Это мне — образованной и начитанной всякой фантастикой — нормально пережить такое вот… приключение. А они тут народ бесхитростный и пугливый. Со своими тараканами, плюсами и своими минусами. А уж если ещё и знали что-то, то тем более.

— Алекс? — Я обернулась и увидела, что мужик взял тулуп и зябко в него закутался — ну да, печь пока не успела всё протопить, а я сама была слишком на нервах, чтобы заметить, что тоже замёрзла. Впрочем, не сильно — кровь бурлила. Видимо, организм всё ещё справляется со стрессом, что его только что насильно отвратительно шикарно выебали. Наконец-то.

— Да, солнышко? — отозвался он и сделал пару шагов ко мне.

— Как думаешь, бабки знали, что пауки побегут?

— Конечно, — кивнул он. — Я предупредил их. Нельзя было, чтобы кто-то пострадал.

Я повернулась к нему полностью и просто встала, пристально глядя ему в наглую спокойную харю. Прям чувствовала, как красиво мои губки сложились в куриную жопку, но даже рта раскрыть не могла от возмущения.

Где-то разодрал глотку петух.

— Та штоб ты сдох, скотина!!! — завопила я, а Алекс испуганно отпрянул. Посмотрела на него: — Та я не тебе, скотина!

— Кажется, я тебя не дотрахал, — вскинув белые бровки домиком, проговорил он.

— Ты сделал ошибку в слове «затрахал»! — рявкнула я и упёрла руки в боки.

Алекс улыбнулся, прикрыл ресницами глаза и кивнул:

— Я понял. Ты кушать хочешь. Давай покушаем.

Я раскрыла рот, чтобы ещё что-то рявкнуть, но… закрыла. А дело говорит мужик. Реально. Кажется, мой ёбарь-террорист ещё и не дурак. Повезло. Может, и впрямь оставить? Уж в этой деревне это точно самый шикарный самец! Правда, по его словам тоже женатый. Но в этот раз-то на мне! А не на ком-то ещё, так что… почему бы и нет?

— Сядь и сиди, — велела я, указав на кровать, а сама окинула взглядом хозяйство и стала прибирать на столе. — Обернулась на шорох и увидела, как Алекс аккуратно снимает простыню: — Ты что делаешь?

— Она грязная. Я заменю.

В тулупе на босы яйца смотрелся он весьма потешно. Я окинула его взглядом и кивнула:

— Ладно. Ты умеешь это делать?

Он серьёзно на меня посмотрел:

— Я не имбецил. Ты можешь положиться на меня. Сейчас я пока медленно соображаю. Но это временно. А чистое бельё я знаю где. — И он, скинув с плеч мешающий тулуп, пошёл к дверям в сени, где сушились простыни.

— Ну… знаешь, так знаешь… — пожала я плечами, опасливо глядя на сердитые ягодицы. Впрочем, остальной мужик выглядел вполне нейтральным, так что я расслабилась.

Дальше лишь украдкой наблюдала искоса, как мой бывший паук молча с лицом Терминатора меняет бельё и застилает кровать. Затем становится раком, забавно свесив между полужопий яички, и лезет куда-то в угол, а после возвращается вместе с моим паспортом и телефоном, о которых я в запале забыла напрочь. Кладёт их на тумбочку, где они лежат обычно, потом подбирает грязный валенок, чтобы отправить в сени, переставляет ухват на место, поправляет занавески, прикрывает дверцу шкафа, отряхивает тулуп и вешает на гвоздик. Затем идёт в соседнюю комнату, где я бросила тряпки на выкид, притаскивает старое ватное одеяло и, чтобы не выдувало тепло, пихает в дыру, которую пробил собственным жалом пару часов назад… В общем, занимается делом, мужик. Офигеть!

Сама я, плюнув, наскоро нарезала бутербродов и согрела ещё чаю. Прибралась на осквернённом столе, с хрюком заметив на скатерти влажные пятна от моих булок, и поставила блюдечко Алекса сверху.

— Идём за стол, — пригласила я, и он заинтересованно обернулся. Я тут же вскинула руки: — Я есть приглашаю! А не это самое.

Он мягко улыбнулся и кивнул:

— Не бойся, солнышко, я трахну тебя позже. Тебе нужно отдохнуть, иначе слизистая не успеет восстановиться. — Подошёл, придвинул себе стул, но дождался, когда я сяду на свой и только потом устроился сам. Изба уже прогрелась, так что сосочки у него не торчали, но всё равно вид вызывал желание поёжится. Не из-за холода.

— Нам бы помыться с тобой, — заметила я, разливая чай. — Все потные, обтраханные… Ты, вон, вообще в пауках валялся, а я не знаю, где они лапами своими до этого ходили!

Он улыбнулся с нежностью и тихим бархатным голосом сказал:

— Заботишься обо мне. Жена. Я уже счастлив с тобой. Теперь знаю, как это — быть счастливым. Думал, будет сложнее. Я рад, что ты приняла меня. Я боялся, что придётся долго добиваться тебя. Был готов сражаться. А ты стала моей так просто…

— Ты хочешь сказать, что я — дешёвка? — возмущённо спросила я, но блюдечко с бутербродом ему подпихнула.

Он сощурился, анализируя, а потом тряхнул волосами:

— Нет. Разве ты имеешь цену? Ты не товар. Ты — моя жена. Люди любят играть, мы тоже играем. Самку нужно добиваться в любом мире, кем бы ты ни был. Но я не был человеком. Меня нельзя расстроить лёгкой победой. Я три сотни лет сражался за жизни своего народа, за их благополучие, я убивал и поедал своих сородичей, я принимал жертвы, судил и казнил. Я голодал и видел, как от голода умирают другие, я спасал из огня братьев и сестёр, я сам сжигал свой дом, чтобы спасти остальных. Я неделями держал на себе сотни тонн древесины, когда ураган обрушил крышу над гнездом с яйцами, пока они не вылупятся, потому что к нам не могли пробраться — слишком узкие щели. Я воевал столько, что даже Тёмный бог отметил меня и подарил покой. Так разве могу я огорчаться лёгкой победе, если эта — первая, что далась мне легко. И первая имела такой сладкий вкус? Нет, солнышко, не нужно. Ты не дешёвка. А я не охотник, который может утратить интерес, получив дичь. Я — твой муж. Я здесь, чтобы жить с тобой. Чтобы быть тебе опорой, чтобы защищать тебя, чтобы играть с тобой, чтобы учиться с тобой и ошибаться с тобой. И заниматься сексом. Это очень приятно. Тебе хорошо сейчас? Во сне ты обычно радовалась, когда я оставлял в тебе свою сперму. Как сейчас? Хочешь ещё?

— Да ну хватит пока, — нервно рассмеялась я. — Сам же сказал — слизистой надо восстановиться. Я вообще не представляю, как мы с тобой так полтора часа, и я ещё ходить могу.

Он улыбнулся и кивнул:

— Это слизь. Я сегодня, перед тем, как вышел к тебе, кончил в тебя так, чтобы было лекарство. Я знал, что будет больно. Я хотел, чтобы ты выздоровела скорее.

— Слушай, а у тебя вертолёта нет? — подперев голову рукой, спросила я.

— Вертолёта? — Он удивлённо вскинул брови. — Пока нет. А нужно?

— Ну, ты же волшебник. Значит, надо вертолёт, — констатировала я и хрюкнула. — Голубой.

Алекс с узнаванием вскинул голову:

— А-а-а, я понял. Ты про песню.

Я не выдержала и вцепилась зубами в бутерброд. Затолкала кусок за щёку и скомандовала:

— Ешь давай. Всё равно пока больше ничего нет. У меня продуктов немного, приготовлю ужин, а завтра в магаз придётся ехать. — И задумалась: интересно, как теперь-то ездить, когда я, оказывается, ведьма? Не пешком же. — Слушай, Алекс, а что нам с машиной делать?

Он склонил голову:

— С какой?

— Ну, на которой приехал… — И замолчала, чувствуя, как в горле встал ком. При мне убили человека! Растерзали! А я… забыла об этом. И с чистой совестью тут жру!

— Я позаботился об этом, — кивнул Алекс. Серьёзно так кивнул, уверенно. — Тебе не нужно волноваться. Я знал, что делаю. У вас сложные законы, у вас сильные специалисты, но и я умею скрывать следы. Его не найдут.

— А машину?

— И машину. — Он взял бутерброд, рассмотрел его, понюхал, но пока отложил и продолжил: — Я договорился, нас прикроют. Этот ублюдок был наказан справедливо, я был счастлив принять такую жертву. Даже в паучьем облике убить его было приятно.

Я поёжилась и с опаской спросила:

— Тебе нравится убивать людей?

Он мотнул головой:

— Нет. Но мне понравилось убить того, кто угрожал тебе. Это было приятно. — И внимательно на меня посмотрел. — Не бойся, солнышко, я не психопат. И я понимаю ваши законы. Я не хочу вредить людям, я хочу жить счастливо с тобой среди них. Я знаю, что иногда приходится совершать зло, я совершал его и раньше. Но ты можешь быть спокойна, я убью человека только в том случае, если он будет угрожать моей семье, а я не смогу защитить иначе. Ты — моя семья. Ради тебя убью. Но вообще не хотелось бы.

Я откинулась на спинку и протарабанила пальцами по столешнице.

— Повезло петуху, — пробормотала я.

— Что? — сощурился Алекс.

— Говорю, петуху повезло. Башку ему свернуть хочется, да рука не поднимается. — Алекс сощурился сильнее, и я пояснила: — Это шутка. На неё надо делать «ха-ха-ха». Ну, я так стресс сбрасываю — шутками.

Он кивнул и вполне искренне рассмеялся, а я с кривой усмешкой выдохнула:

— Ты ж мой хороший, учить тебя ещё — котика такого. — И посмотрела на бутерброд, который он поднёс к лицу. — Слушай, Алекс?

— М?

— А ты не усрёшься с такой пищи-то? Ты же не ел никогда ничего. Может, тебе там микрофлору или ещё чего нагулять надо сперва? Давай я тебе йогурт сначала дам, а? Есть у меня, который без холодильника хранить можно.

Мужик с неохотой выпустил бутерброд и проводил меня взглядом, пока я ходила за йогуртом и выламывала одну штуку из упаковки. Поставила перед ним стаканчик, выдала ложечку, села напротив и наконец-то вгрызлась в бутерброд. Жрать-то как охота, с ума сойти! С утра маковой росинки во рту не держала. «И ещё кой-чего во рту не держала», — пронеслось в голове, и я хрюкнула. А ведь, похоже, всё, смирилась, что это — мой мужик! Сорвали розочку, теперь личный флорист завёлся. Опылитель.

Флорист-опылитель тем временем открыл йогурт, набрал в ложечку кремово-розовой массы и отправил в рот. Я аж замерла, чтобы посмотреть на его реакцию. Но он с каменным лицом сглотнул, поиграл желваками и набрал ещё ложечку. Повторил процедуру снова, и ещё, и опять. Морда была совершенно невыразительная, я даже забеспокоилась, но потом поняла — всё в порядке.

Мужик жрал, а по щекам катились блестящие слёзки. Начал всхлипывать, давиться, но выскрёбывал до конца. Я, глядя на это дело, сбегала и подала ему остальные три стаканчика из четырёх, и он так же их съел. Разве что чуть поспешнее. Затем решительным жестом отставил пустые, ухватил двумя руками бутерброд и вгрызся в него как дикий зверь. Чуть палец себе не отхватил. Замер, тяжело дыша, чуть пожевал и снова замер, видимо, сравнивая вкусы. А потом также молча, но поспешно расправился с бутербродом. Затолкнул последний кусок в рот, вбил ладони в глаза, упёрся локтями в столешницу и ка-а-ак зарыдал!

— Нет, ну вот ты мой хороший, — обескураженно проговорила я, глядя на валящиеся куски из перекошенной пасти. — Дорвался, бедный.

Алекс сипло втянул воздух и с воем выдохнул:

— Охуенно! — Жалостливо всхлипнул, и повторил: — Охуенно! Быть человеком, я…

И он сполз на пол, встал на колени и уткнулся лицом мне в бёдра. Я опустила руки на его волосы, погладила, ловя мурашки от того, насколько они густые и шелковистые, и с нежностью сказала:

— Ты ж мой хороший. Это ты ещё не срал ни разу, когда в метро припёрло, и наконец-то дома.