10. Знай наших

— Алло. Алло, Машк?

— Ты чего так поздно? — раздался в трубке чуть насмешливый голос подруги. — У вас же там, в деревне, все рано ложатся. Или ты по привычке?

Но я не стала отвечать на подначку, а взволнованным тоном рассказала ей последние новости, потом свой сегодняшний сон и взяла бабушкино послание, чтобы прочесть вслух. Когда закончила, в трубке повисла тишина, а затем подруга выдала:

— Да ну жуть какая-то вообще, блин.

— Вот и я! — дрожащим голосом ответила я. — Я, блин, теперь даже хрен знает, что делать! Мне, блин, страшно в доме, я тут одна сижу, тут темно, за окном волки воют, лес прям у дома торчит, а оттуда реально ощущается вот это вот! Будто пялится кто-то! Да ну я сейчас!..

— Так, а ну стой, — оборвала подруга. — Без истерик! Давай, включаем голову, дорогая, она у тебя не только для того, чтобы печеньки кушать. Вдох-выдох, ну?

Я прикрыла глаза и подышала.

— Ну что, успокоилась?

— Немного, — неуверенно сказала я и поёжилась, а Машка спокойным уверенным тоном стала говорить:

— А теперь думай. Ты в новой обстановке, там своя атмосфера. Эта атмосфера похожа на ту, которую мы в детстве в мультиках видели про всяких леших и прочую хрень, помнишь?

— Помню.

— Во-о-от, не зря сказки читали. Отложилось. Ты же помнишь, какая на самом деле хтонь в русских-народных встречается?

— Да.

— Вот. В этом и суть, сечёшь? Ассоциации, привычное. Твой мозг сам дорисовал образы, которых не существует. Ты же помнишь, что страшнее всего — неизвестность? Вот твой мозг и дорисовывает чудищ по аналогии с тем, что уже видел в сказках, чтобы избежать неизвестности, и сам же своих фантазий пугается. Мозг тупой, что уж поделать, мы обезьяны все лысые, просто в этом веке с телефонами, но всё те же обезьяны. Но ты — взрослая женщина. Ты знаешь, что за окном просто тёмный лес. А кто в нём водится? Животные. А животные бывают двух видов. Те, которые кусают, и те, которые блюют в подъезде и орут матом. Всё. Больше никого. У тебя там кто-нибудь орёт матом?

— Нет, — усмехнулась я, а приободрённая подруга продолжила:

— Отлично. Значит, остаются те, которые кусают. А те, которые кусают, в дом не залезут. Ты в доме сейчас?

— Да.

— Манда! — победно воскликнула она, и я рассмеялась. — Вот и всё, не сцы. А про письмо бабушкино я тебе, уж прости, но честно скажу. Ты же понимаешь, что времена тогда были другие, да? Люди не проработанные, терапии не знавшие. А бабушка твоя, земля ей пухом, жила одна на отшибе всю жизнь. У леса, где животные матом блюют и воют по ночам. Ты прикинь, какая у неё кукушка была? Да я б сама ебанулась, а ты знаешь, что я в терапии уже три года. Что уж про бабульку говорить? Тогда каждый второй припизднутым ходил, и считалось, что всё нормально.

— Ну, вообще, она довольно здраво излагала мысли, — с сомнением заметила я, но Машка перебила:

— И что? Тебе мало примеров, когда шизики за собой толпы поклонников водят? Ты на всяких заклинателей с видосиков погляди, такой же бред несут: плоская земля, гомеопатия, рептилоиды! Ну чушь же несусветная, а им верят. Сколько сектантов, мама мия! Дорогая, сумасшедший человек не значит — глупый человек. Умный, образованный, начитанный и харизматичный ебанат со съехавшей к хуям кукушкой может так заговорить других, что сам не заметишь, как начнёшь ртуть пить и в жопу огурцы пихать, чтобы силу земли эт самое. Вот. И я уверена, что бабка твоя была умницей. Ты же у нас умница, так? Вот! Значит, и бабка тоже умница, просто жизнью травмированная. А кровь — не водица.

— У нас с ней дальнее родство, — с усмешкой возразила я, чувствуя, как отпускает.

— Ну вот и радуйся, — тут же подхватила подруга, — значит, риск поехать кукухой у тебя тоже дальний. Так что смело закидывайся печеньками и пиздуй снить свои горячие сны! Там у тебя ствол нетраханный прозябает, а ты время тратишь. А если будет глядеть как-то не так во сне, так ты ему сиськой по роже, сиськой! Пусть плачет от счастья и кончает, такую красотку себе получил! Знай наших, ёпта!

Я хотела ещё что-то сказать, но заметила сигнал на экране и поспешила:

— У меня телефон садится, завтра заряжу и перезвоню. Спасибо тебе, Маш! Добрых снов!

— А тебе — горячих! — со смехом ответила она и сбросила вызов.

— Ну… вот и здравый смысл подъехал, — с облегчением вздохнула я и огляделась.

Тёмная комната снова стала привычной и уютной. Да, Машка права, я сама себя накрутила. А что сны? Да ну хрен их знает сны эти.

Бабушкино письмо, несмотря на всю свою дикость, выглядело слишком логичным, слишком отзывалось узнаванием во всём, что происходило со мной с тех пор, как я приехала сюда. Но, если верить её словам, выходило… что уже ушла возможность что-то менять. Я прочла его слишком поздно. Я уже сделала всё, что делать было нельзя. Финита ля комедия, блин. А значит… значит, проще всего поступить, как сказала подруга: представить, что всё это — бред не очень здоровой бабушки, которая хотела мне добра, но малость съехала кукухой. Глядишь, если выстроить стойкий психологический барьер, то получится избежать её судьбы. У меня-то судьба своя, и я точно не собиралась всю жизнь в одиночестве гонять пауков в избе на отшибе! Я их вообще как-то не сильно люблю. Можно сказать: категорически!

Накинула тулуп, сунула ноги в валенки и пошла в туалет на заднем дворе. Последний оставшийся пробел в заборе сейчас казался опаснее, чем полное отсутствие забора раньше. Но я постаралась игнорировать трясущиеся поджилки и юркнула за дверь. Свеча в банке колыхалась и выхватывала тонкие паутинки на потолке, а я писала и с опаской глядела на них.

Внезапно с одной свесился растерянный паук и стал шевелить лапками недалеко от моего лица.

— Спасибо, я сейчас ещё и обосрусь заодно, — проговорила я, едва дыша и стараясь не закричать, а потом прошипела: — Именем Жийца заклинаю, уйди прочь, нет тебе места подле меня, иди к хозяину!

То ли заклинание подействовало, то ли членистоногий приятель отдохнул и набрался сил, чтобы забраться назад, но он прытко пополз по паутинке наверх, а я, подсвечивая фитилём, аккуратно вышла и опрометью бросилась к двери дома, стараясь не визжать. Остановилась и обернулась к прорехе в заборе. За ней в лунном свете темнел лес, а стволы берёз плавно качались от еле-ощутимого ветерка. И такой жутью веяло от черноты между ними, что я не выдержала и крикнула:

— Чур меня! Чур меня! Чур меня! — И, распахнув незапертую дверь, влетела в сени и хлопнула створкой о косяк. — Сука, пиздец нахуй блять!

Эта дверь открывалась наружу, так что я накинула на ручку какую-то верёвку и завязала на ржавую петлю от засова — хоть что-то. Надо будет починить завтра, ну его нафиг вообще! Забор, не забор, а пусть обе двери на улицу запираются.

Разулась, сбросила тулуп, переоделась в высохшую ночнушку и, подбросив в печь пару поленьев, легла под одеяло.

Привычная атмосфера стала потихоньку успокаивать. Удивительно, как всего за пару дней я тут освоилась! И теперь потолок и стены казались родными и надёжными. А хотя, чему удивляться? Я их видела перед сном, а сны мне снились очень приятные, вот мозг и связал одно с другим. Глупый обезьяний мозг. Ну хоть сны классные показывает.

На удивление, дремота одолела сразу, хотя я думала, что после бабушкиного письма не засну вовсе. Ан нет, расслабилась и стала уплывать.

— Так, я, конечно, всё понимаю. Но ну его нахер! — сказала я и поднялась. Подсветила садящимся телефоном и громко вслух прочла бабушкин заговор. На всякий пожарный. И только после этого легла, чтобы с чистой совестью провалиться в сон.

Впрочем, уже тогда подспудно чувствовала, что заговор не поможет.

***

Под языком тянуло. Настойчиво, жадно, будто пыталось дозваться. Удивительно, но это ощущение казалось настолько эротичным, что я могла бы представить, как какой-то красивый мужчина лижет меня там собственным языком, если бы это хоть отдалённо было похоже по ощущениям. Но всё казалось таким же непостижимым, как и раньше.

Прикосновения гуляли по телу, ласкали, успокаивали, разнеживали, призывая довериться, расслабиться, отдаться. Я с удовольствием раскрывалась навстречу, позабыв обо всём, что было в реальности. Её не существовало для меня сейчас, на неё было плевать. Мне хотелось, чтобы это не заканчивалось никогда. И этот тёплый уверенный мягкий взгляд, который я ощущала всем своим существом. Как же хорошо под ним, как спокойно, как надёжно…

«Возьми меня», — попросила я снова, и мне тут же ответил знакомый давящий жар, который стиснул меня со всех сторон, а между ног сунулась толстая любопытная мужская писька. Я приняла её так, будто хотела сожрать влагалищем, а толстый поршень, хлюпнув, продавил себе дорогу до самого донышка и замер, наслаждаясь нашей сцепкой.

Приятный покой стал сменяться растревоженным чувственным волнением, меня качало, будто на волнах, а толстый хрен внутри меня вторил плавным движениям, то погружаясь, то выскальзывая, но тут же заполняя меня назад.

«Если сейчас заорёт петух, я пойду и сверну ему башку!» — подумала я внезапно и мысленно рассмеялась. Нет, обижать птичку не хотелось, я бы не смогла так поступить с живым существом. Но то, что происходило со мной сейчас, было так приятно, что я категорически отказывалась это заканчивать.

Тяжёлое сдавливающее нечто наваливалось, а внутрь меня пихалось скользкое, напряжённое, готовое вот-вот прыснуть спермой.

«Сделай это со мной, Жийц, сделай это, кончи в меня!» — прошептала я мысленно, не помня, откуда взяла это имя, но сон послушно подчинился, усиливая нажим, и я ощутила, как внутри моего живота упруго проскальзывает навершие поршня, задевая выпуклыми краями внутренности прямо в самой глубине, будто не выгнать оттуда никак. Казалось, он становится всё больше, всё шире, забирается всё глубже, растягивая меня, как в глупом мультфильме. Порочно, жадно, развратно. Макается в меня с чавкающим мокрым хлюпаньем, а я сама уже обнимаю ногами этот огромный член, который толще моей головы и больше моего тела, и хочу, и жду, когда же…

— А-а-ах! — вскрикнула я от первого позыва, когда внизу всё начало сводить.

Ощущения усилились, стали реальнее, обрели чёткость. Я представила, как меня злобно трахает тот альбинос, и образ отозвался новой волной наслаждения, а внутри захлюпало чаще и стало выплёскивать потоки спермы.

Я напрягла ноги сильнее, не в силах их свести, в матку в очередной раз мягко ударил вязкий фонтан, и я, сжав зубы и заревев, наконец-то стала кончать так, что не видела и не слышала ничего, а могла только дёргаться и стонать.

Наверное, именно поэтому я внезапно прозрела.

На секунду будто вынырнула из морока, из навязанного тёплого сна, и увидела…

— Нет… — выдохнула я.

А затем рванулась. И телом, и всеми остатками сознания, не давая утянуть себя в иллюзию снова. Я прозрела. И поняла, что сдавливает меня не тело красивого мужчины. Его тут вообще нет.

Я не лежала в мягком тумане. Я вообще никогда не лежала в нём. Всё это время я была спелёнута по всем конечностям густым слоем крепкой паутины без шанса двинуть хоть пальцем, и давила меня она, сжимала, стискивала со всех сторон. И всё, что я, до сих пор содрогающаяся от затухающих волн удовольствия, могла сделать — орать. Орать истошно, срывая голос. От ужаса. От беспомощности. От того, что поняла, от чего только что кончала.

Я, лёжа на животе, висела в наклонной паутине, которая покрывала ветви гигантского мёртвого дерева, а подо мной далеко внизу торчали оплетённые белыми полотнищами сухие остовы древнего леса. И по ним разбегались от моего визга огромные белые пауки. Размером от пекинеса и заканчивая теми, что могли сжать лапами маршрутку. Сотни тысяч огромных пауков.

— Зря ты так рано проснулась… — раздался на ухо тихий мужской шёпот, и я спиной ощутила, как на меня навалился кто-то тяжёлый. Внутри, всё так же заполняя меня, медленно и будто с ленцой сокращался его огромный пенис, выплёвывая семя в самую глубь без шанса прекратить это.