25. Порочная

– Я не сделал тебе больно? – спросил он лёжа, разметав чёрные волосы по полу и глядя на меня тёмным ласковым взглядом. – Сделал, – ответила я, ложась набок рядом, уже не обращая внимания на распустившиеся и висящие у талии обрывки платья. Он нахмурился, глядя в моё нейтральное лицо, чуть помолчал, а после сказал: – Позволь, я уточню. Я не сделал тебе больно – Там? Или где-то ещё так, чтобы ты жалела о том, что случилось. Я чуть помолчала, пряча улыбку, а после сказала: – Ты во мне ошибся, Мо́рдрейк. Он двинул бровями, нахмурившись сильнее, и в недоумении дёрнул носом вбок, с недоверием посмотрев мне в глаза: – Что? О чём ты, любовь моя? Я чуть потупилась, но потом вновь повернулась к нему и призналась: – Я совсем не святая, оказывается. А на самом деле – самая порочная и развратная женщина. Его взгляд потеплел, а губы растянула улыбка. – Тебе понравилось, – констатировал он с лукавым взглядом, а я, чуть смущённо поджав губы, подтвердила: – Да. Он сел, потом подполз и наклонился ко мне, и я встретила его тёплый поцелуй, но в конце ойкнула. – Что? – Колется, – наконец-то пожаловалась я, но без особой обиды, а наоборот ласково погладила жёсткие волоски, а он фыркнул: – Не сбрею! Это мой личный пережиток прошлого! Хочу оставить. На вопросительный взгляд он прибавил: – Мой учитель носил такую. Он был с Востока, и пока его не казнили, многое успел мне объяснить из того, что я умел, но не понимал в силу юности. Мой отец приходил в ярость, когда видел меня таким, но наказывать уже боялся. И с этого началось моё плавное восшествие на престол. Я начал с бороды, а затем научился отстаивать не только свои вкусы, но и взгляды на политику, в которой отец, как ни прискорбно это признавать, ориентировался слабо из-за пристрастия к выпивке. Он был неплохим государем по меркам тех времён, но прогрессором стал я. Привёл экономику княжества в порядок, повысил качество жизни, внёс изменения в процесс посева и обработки полей… Много чего. Я любил свой край и хотел, чтобы мы с тобой жили на благодатной земле. Я погладила его по щеке, а Мо́рдрейк хмыкнул. Быстро повернул лицо, чтобы поцеловать мою ладошку, а затем с усмешкой вздохнул: – Жаль, что мои старания пали прахом сразу, как только меня свергли. И поделом. Но бороду я ношу в память о том, как получил силу, – его губы разъехались в гнусной ухмылке: – А ещё она всех раздражает. Такие не любили ни в то время, ни сейчас, поэтому мне она нравится. А вот в других местах я совсем не против побриться. Думаю, стоит попробовать. И он встал, а затем помог подняться мне. Размотал ошмётки сарафана и, недолго думая, дорвал, чтобы снять. Бросил в угол на мокрую плитку, а после отвёл меня под тёплые струи душа и прижал к себе, любуясь тем, как по моей груди стекают дорожки воды. – Ты прекрасна, моя госпожа, – сказал он с нежностью, будто не он только что имел меня, держа за волосы и вколачивая член, словно хотел им меня поджечь. – Я не устаю любоваться тобой. И в каждом движении, каждом твоём взгляде я растворяюсь, как первая снежинка на поверхности ещё тёплого пруда. – Ты опять говоришь, как поэт, – улыбнулась я, а он провёл рукой по моей щеке и заправил налипшую прядь за ухо. – Я говорю это для того, чтобы ты не считала, что я в тебе ошибся. И поверь мне, быть святой не значит – не поддаваться греху. Быть святой это значит – сознавать искушение, но остаться во грехе чистой. Я нахмурилась, пытаясь понять, как это соотносится, а Мо́рдрейк усмехнулся: – К тому же разве может быть грехом то, что делают в спальне супруги? – Ну, справедливости ради, не совсем в спальне и не совсем супруги, – смущённо возразила я, а колдун склонился и быстро поцеловал меня, а после пообещал: – У нас будет спальня. И будет свадьба. Как ты мечтала. Это всего лишь дело времени. И даю слово, я куплю тебе любое свадебное платье, какое тебе только захочется. Чтобы в этот раз ты выбирала его для себя. И для меня. Чтобы я мог насладиться твоей красотой. Мы обязательно сыграем свадьбу по вашим обычаям. Но по сути – это просто формальность, моя госпожа. Мы женаты с тобой уже пять столетий. И за все эти годы я ни разу не пожалел, что сказал священнику «да». Разве что… – Что? – погладила я его плечо, когда он примолк, поникнув. – На самом деле я солгал сейчас, – признался он. – Я очень жалел. И я проклинал себя за это. Долгие годы, что висел во тьме, не имея возможности ни умереть, ни выбраться на свободу и отомстить за твою смерть. Я до сих пор считаю, что всё это случилось по моей вине. И если бы я не сделал тебя своей, не забрал себе, а оставил жить дома с отцом… То, возможно, не обрёк бы на раннюю и жестокую смерть. А потом и на все эти жизни, которые ты провела одна, – он вздохнул и с нежностью посмотрел на меня. – Но людская жизнь скоротечна, и это меня утешало. Я верил, что смерть заберёт всех наших врагов, а мы так и останемся навеки связаны вместе и когда-нибудь эта пытка закончится, – и он ласково поцеловал меня в висок, а затем выдохнул: – И я счастлив, что этот час пришёл. Я прижималась к нему, немного растерянная, а затем спросила: – Ты забрал меня? Откуда? И почему? Мо́рдрейк оскалился в заговорщицкой улыбке и сказал: – Я тебя похитил, – чуть сжал в объятьях, запрокинул голову, подставляя струям воды лицо, а после опять склонился и начал рассказывать с мечтательной улыбкой: – У тебя был самый строгий в мире отец. А я – не самый благонадёжный малый. За мной ходило много слухов, и часть даже была правдой. Но не та, где я ел младенцев, разумеется. Ты им не верила, ты была удивительно сообразительной для того века. А вот твой отец – нет, и часто тебя поколачивал, когда ты смела спорить. В те времена такое считалось проявлением любви у тех, кто был послабее разумом. Хорошо хоть замуж тебя не отправил, но, судя по твоим словам, уже собирался. За соседа с большим хозяйством и вдвое старше. Так что на третью ночь нашего знакомства ты упросила меня взять тебя с собой. Я сломал колесо у телеги, и пока мои солдаты его чинили – аккурат под домом твоего отца – я успел не только забросить под рогожку тебя, но и разбить хлебало твоему пьяному папаше, который возвращался из кабака. Отблагодарил за заботу о невесте и тоже проявил любовь, да. Уверен, он был рад. – Ничего себе! – неловко рассмеялась я, чувствуя, как Мо́рдрейк ласково гладит мою спину. – Вот примерно то же самое мне сказал мой отец, когда узнал, что я похитил дочку богатого купца и привёз в наши владения. Правда, выражался куда крепче и на старославянском. Но, как ты понимаешь, извиняться было поздно. Мы втайне обвенчались, и отдать тебя назад было уже нельзя. Я солгал про консумацию и… – Почему солгал? – удивилась я. Он чуть усмехнулся и сказал: – В те времена свадьбы происходили несколько раньше, чем сейчас. Я был молод, горяч и глуп. Но не настолько, чтобы поступить с тобой жестоко, как было принято в тот век. Я видел, что ты не готова, я не хотел спешить. Я был терпелив и просто дождался, когда ты в ночь своего девятнадцатилетия сама придёшь ко мне, больше не в силах ждать. Когда будешь готова не только телом, но и душой. К тому времени я уже правил нашим маленьким княжеством самостоятельно и сам решал, какие порядки устанавливать в своей семье. И обладал поистине железным терпением и выдержкой. Спасибо за тренировки. Я рассмеялась и спросила: – Так значит, теперь ты на мне отыгрываешься? За годы воздержания? – Тебе уже шесть лет как исполнилось девятнадцать, – сощурился он. – Так что за эти годы тоже. И за сотни лет плена и тьмы. Да и просто потому, что хочется. И я знаю, что и ты хочешь этого. Моя сладкая госпожа. И он быстро склонился и укусил меня за щёку, а я охнула, но было не больно, а скорее смешно и щекотно от бороды. – Ты как бобёр! – воскликнула я. – Что?! – опешил Мо́рдрейк, отпрянув. – Мокрый и усатый! – я ткнула его пальчиком в грудь, а он рассмеялся и прижал меня к себе, ласково оглаживая мои плечи и спину. – А ты – как первый луч весеннего солнца, после которого знаешь, что самое страшное позади. Мы стояли, обнявшись, его щека лежала у меня на волосах, а по плечам стекала вода. – А я похожа на неё? – спросила я тихим голосом, но Мо́рдрейк услышал. – Очень. Мне иногда кажется, что я путаю, в каком времени нахожусь. Ты – настолько ты, что любой бы понял. Хотя лицо у тебя сейчас совершенно другое. И фигура. И цвет волос. Всё новое. Но ты – та же. – Я… не понимаю, – я даже головой попыталась потрясти, а он усмехнулся: – И не пытайся. Внешнего сходства нет, но я бы никогда не спутал тебя ни с одной другой. Ни тогда, ни сейчас. – Знаешь, – чуть помедлив, опять заговорила я, – мне кажется, что всё это как-то… Что ты говоришь о ком-то другом, а я просто на неё похожа и тебя обманываю, и… – Нет. Не обманываешь, – он сжал меня в объятьях и поцеловал в мокрую макушку. – Я просто рассказал тебе историю любви двух давно умерших людей, которые прожили свои короткие жизни, как могли. Теперь же нас с ними связывает лишь моя память. И наша любовь. И поверь, моя светлая прекрасная госпожа. Я знаю, что для любви нужно время. Но у меня нет сомнений в том, что твоё сердце раскроется мне, потому что моё давно нараспашку. У меня в груди ёкнуло. Что-то такое, чего раньше я не чувствовала. Только в детстве представляла что-то волшебное, а с возрастом смирилась, что такого не бывает. А вот. – Мо́рдрейк? – я подняла взгляд и встретилась с его чёрными глазами. – Да, любовь моя. – Я рада, что встретила тебя. Он не ответил. Чуть согнул колени, обнял меня крепче, подхватив под зад, и приподнял над полом, уткнувшись носом мне в волосы. – И я рад, светлая моя прекрасная девочка. Я люблю тебя. И всегда буду любить, – усмехнулся: – Даже если ты будешь самой порочной и развратной женщиной на свете. Я засмеялась, а он прибавил: – И кстати, когда я говорю о святости, я вообще не говорю про постель, – осторожно опустил меня на кафель и посмотрел в глаза, ласково поглаживая мои щёки пальцами. – Я говорю о том, что ты уже дважды просила меня простить тех, кто этого не заслуживает. Тех, кто обидел тебя. В этом твоя святость, моя госпожа. А не в женской невинности. И я счастлив, что ты есть у меня. Без тебя я бы стал чудовищем. Но не успела я сказать что-то в ответ, как он задорно дёрнул бровями: – Кстати о чудовищах. Где здесь бритва? Я бы действительно хотел побрить яйца, чтобы не пугать тебя зарослями, когда заставлю в следующий раз сосать. М? Моя прекрасная? Он сжал пятернёй мокрые локоны у меня на загривке, заставляя поднять лицо, а я скосила взгляд и указала на шкафчик. – Н-н-наверное, там? – Прекрасно, – кивнул он. – Потрёшь мне спинку заодно? Раз уж мы здесь. А потом я тебе тоже что-нибудь обязательно на ночь потру.